— Возможно, — заключил Джулио, — не стану развеивать ваши иллюзии. Но я убежден, что Наполеон вернулся в Италию только для того, чтобы укрепить свою власть во Франции и поднять свой авторитет у других европейских государств. Так что миланцы будут плакать горькими слезами и еще не раз поставят в церкви свечу, моля Бога заставить французов покинуть нашу землю.
— Сегодня вы что-то уж очень мрачны, друг мой.
— Может быть, — согласился Джулио, — и прошу простить меня. Желаю вам всего наилучшего, пусть небу будет угодно подтвердить вашу правоту.
Между тем они подошли к крепостной стене возле Порта Риен-ца. Прохожие двигались не спеша, радуясь прекрасному летнему дню. И все же в их облике Джулио ощущал неуверенность, какое-то беспокойство. Молодые люди с девушками шли, держась за руки, и о чем-то взволнованно переговаривались. В тени каштанов там и тут стояли кареты, несколько солдат верхом на лошадях медленно ехали по улице, поглядывая на проходивших мимо девушек. Стояла здесь и карета Венозы, и верный Сальваторе ждал на козлах. Он остался моряком, хотя и приноровился к необычной для него роли и к новым людям. Наверное, сильно тоскует он по Тремити, решил Джулио. А вот Арианна не тоскует. Она думает о родных островах будто о мачехе.
— А вот и Оресте! Идемте! — сказал Джулио. — Идемте к нему.
Серпьери вопросительно посмотрел на графа.
— Я никогда не говорил вам об Оресте?
— Нет. Кто это?
— Слепой старик. Он часами сидит здесь на скамье. И не однажды удивлял меня своими пророчествами.
Подойдя к слепому, Джулио опустил руку ему на плечо и спросил:
— Как дела, Оресте? Позвольте сказать, что вы день ото дня молодеете!
Слепой погладил руку графа и улыбнулся.
— Джулио, я ждал вас. Но вы не один.
— Да, со мной граф Серпьери.
Старик пожал руку Томмазо.
— Ваши усы все гуще, — продолжал Джулио все так же шутливо, — а борода все длиннее. Вы похожи на францисканского монаха.
— Присядьте, Джулио, — обратился к нему старик, — а то у меня кружится голова, когда смотрю вверх.
Джулио сел. Томмазо опустился рядом. Они переглянулись, улыбаясь.
— Когда-то, — сказал старик, — я считал, что дружить — это значит думать одинаково. Но это не так. Я видел друзей, очень непохожих, однако дополнявших один другого.
— Как мы, верно?
— Возможно. Ваш молодой друг весело смеялся сегодня утром. А вас, Джулио, что-то беспокоит. Гроза на горизонте. Ваш друг ждет дождя для своих полей. А вы опасаетесь молний, как бы они не навредили вашему стаду.
— Намекаете на приближение французов?
— Французы уже не раз являлись в Италию и приносили с собой как добро, так и зло. Кое-кому такое было на руку, и эти «кое-кто» специально призывали их, другие же опасались ущерба, какой нанесут французы. То же самое происходит и сегодня.
— Мы говорили об Италии, об итальянцах, — сказал Серпьери. — Веноза считает, что в действительности не существует ни Италии, ни итальянского народа. Вы прожили такую долгую жизнь. И как вы считаете, он прав?
— Я всегда оставался свободным от самого себя. Когда человек свободен, уходящие годы укрепляют душу. А итальянцы уже давно слуги. Они были слугами, еще когда родился дед моего деда. И когда я был ребенком, они тоже были слугами. Прошли века. Итальянцы забыли даже свое имя.
— Но я утверждаю, что прибытие Наполеона встряхнет их.
— Конечно, встряхнет. Подожгут дома, пойдут воевать, захотят обогатиться. И снова прольется кровь, много крови.
— Кровь и война — это испытания народов, — заметил Томмазо.
— Есть люди, которые полагают, будто дуэль — доказательство духовной силы мужчины. Я считаю, что это варварский обычай, сохранившийся до наших дней. Я — христианин и думаю, что война и кровопролитие на дуэли — это лишь разные формы убийства.
Слова слепца явно рассердили Серпьери. Однако старик странным образом внушал ему уважение.
— Так или иначе, вам нечего опасаться, Серпьери, ваш герой прибудет. Он победит и станет править в Милане. Тут будет восстановлена республика, и кто знает, может быть, даже итальянское королевство. Что вам еще надо? Дорогой Джулио, пришло лето. Деревья оделись листьями. Зимой деревья кажутся одинаковыми — высохшими, голыми. А весной, летом они все разные. Одни выглядят цветущими, другие слабыми, а третьи — мертвыми.
— Нам пора идти, — сказал Джулио, поднимаясь, — а то мы слишком поддались печали, — он протянул старику руку.
— Думайте о сегодняшнем дне, Джулио. Сегодня светит солнце. А заботы завтрашнего дня оставьте на завтра.
— Могу ли чем-нибудь помочь вам, Оресте?
— Можете. Верните мне тишину.
— Тогда до свиданья.
— Прощайте, Джулио, прощайте.
Веноза направился к своей карете, возле которой его ждал Серпьери. Графу захотелось вернуться и задать старику еще один вопрос, но тот, безразличный ко всему вокруг, уже опустил голову.
Она на ходу выпрыгнула из кареты и взлетела по лестнице еще прежде, чем экипаж остановился у особняка Венозы, пронеслась мимо Каттанео и изумленных слуг, выстроившихся в вестибюле, примчалась в библиотеку, сообщавшуюся со спальней Джулио, распахнула туда дверь — его нет. Удивленно уставилась на пустую кровать.
