Француз лежал с раскрытым ртом, словно хотел глотнуть воздуха, но замер в тщетном усилии. Ужасен был этот широко открытый рот.
— Поехали, дорогая, поехали быстрее! Застанут нас возле трупа, всех перебьют!
Арианна обернулась на зов Марты и медленно направилась к повозке. Хотела уже подняться в нее, но передумала. Вернулась и, подобрав узелок, забросила его подальше в кусты.
— Он больше не нужен тебе, — сказала Арианна трупу и возвратилась к повозке. — Да что же это они возомнили о себе, проклятые французы! — воскликнула она, со злостью хлестнув лошадь. — Думают, все позволят им спокойно грабить себя? Ведь они должны были принести нам свободу и равенство. Таковы, значит, эти братья? А Серпьери еще ждал их с таким нетерпением и предпочитал австрийцам. Какой глупец! Австрийцы не отнимали последний кусок хлеба у женщин, заблудившихся ночью в лесу. И не грабили, словно разбойники, дома, не отнимали у нас детей, заставляя их воевать, но эти похуже гуннов. А фанатик Серпьери еще восхвалял их! «Это народ, который создаст новые ценности и установит братство и равенство между всеми людьми!» — без конца твердил он. Но ошибался. Это грабители, которые пошли в солдаты, не ведая о воинских правилах, не зная долга и чести!
Марта сидела, съежившись, не произнося ни звука. Арианна не должна видеть ее слез. Она сдержала их и сказала:
— Может, со временем они и поймут, что есть правила, которым должен следовать солдат.
— Но прежде чем поймут, — возразила Арианна, — мы погибнем. Немало времени требуется, чтобы сделать народ цивилизованным. На войне действует одно правило: «Убей врага, или убьют тебя!» И для нас лучше, что француз сдох.
— Это же дети, — дрожащим голосом произнесла Марта. — Они тоже хотят есть. Кто знает, сколько суток тащатся они по дорогам в дождь и холод или под палящим солнцем. Они следуют своему инстинкту.
— Может, и следуют, только это жестокий инстинкт. Война высвобождает все свирепые инстинкты, и у меня тоже! Поехали, — она хлестнула лошадь, но вскоре опять передала поводья Марте.
— Что ты делаешь, дорогая? — испугалась та.
— Перезаряжаю пистолет. Какой прок от войны, возможно, известно только мужчинам!
Лучи яркого утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь листву, разбудили Арианну. Она открыла глаза и сразу зажмурилась. Хотелось убедиться, что все это не сон. Она плохо понимала, где находится: почему вместо потолка у нее над головой листва. Солнце слепило, все тело ныло, а ноги были такие тяжелые, что даже не пошевелить.
Она приподнялась и увидела Марко. Мальчик спал, уткнувшись головой в ее колени. Почти рядом со своим лицом она обнаружила ступни Марты, чуть подальше — спящую дочь Антониетты, свернувшуюся калачиком. И все вспомнила.
Она села в повозке и осмотрелась. Слава богу, никого поблизости нет. Никто не обнаружил за ночь их укрытие. Она восстановила в памяти все: мучительное бегство, ужас, охвативший их, когда они услышали приближавшийся цокот копыт, выстрел и смерть. И дорогу в глухом мраке леса, где колеса то и дело натыкались на корни деревьев, проваливались в рытвины, соскальзывали на обочину, и требовались невероятные усилия, чтобы втроем вытолкнуть повозку на дорогу. Только мягкий стук копыт по пыли да негромкое звяканье сбруи немного утешали ее.
С содроганием припомнила она, сколько раз приходилось поспешно сворачивать в чащу леса, едва заслышав, что кто-то едет навстречу. Или тот страшный момент, когда лошадь вдруг заупрямилась и не захотела идти в лес, где они могли бы укрыться ненадолго и освободить бедное животное от оглоблей, потому что у него уже выбивалась пена из пасти.
Арианна сбилась с пути и пришла в отчаяние, что не может отыскать нужную проселочную дорогу, а когда наконец все-таки нашла ее, лошадь вдруг остановилась и упала. Сколько ни хлестали, животное отказывалось подняться. Тогда она велела Антониетте и Марте сойти с повозки, выпрягла лошадь и привязала к дереву, чтобы та отдохнула. Сами они вновь забрались в повозку. Арианна не собиралась спать, однако вскоре глубокий сон буквально сразил ее.
Но вот настало долгожданное утро, и все вокруг представлялось теперь тихим и безмятежным. Все утопало в зеленой листве, поблескивавшей в лучах восходящего солнца. Поблизости никого не было. Арианне хотелось есть. Она ослабела и обливалась потом. Это она-то, что совсем недавно могла спать только на шелковых простынях и пуховом матраце, провела всю ночь на соломе в жесткой повозке! Совсем как тогда, под островом Кретаччо, где пришлось спать на холодном каменном ложе. Как же это просто заявлять: «Не могу делать это, не могу делать то», когда живешь в полном комфорте. Но если вынуждают обстоятельства, человек может совершить все, даже невозможное. Может и убить. И она убила солдата, как ей казалось, словно в жутком сне. Она могла притвориться, будто ничего не произошло, но разве забыть когда-нибудь этот широко открытый рот, хватающий воздух?
