— Она вовсе не любит его. Она такая же, как он, из их круга. И потому не ждет от брака любви. Аристократы редко женятся по любви. Этого они ждут от любовницы, а не от женщины, на которой женятся. И они по-своему правы. А ты еще слишком молода. Как объяснить тебе, что брак может быть счастливым и спокойным лишь между равными по положению людьми?
— Но он совсем недавно говорил, что безумно любит меня и жить без меня не может!
— Он не должен был так говорить.
— Но зачем он уверял меня в вечной любви? — возмутилась Арианна.
Марта побледнела:
— Его слишком опьянила твоя красота и твоя жизнерадостность. Говоря тебе пылкие слова, он обманывал и тебя, и себя. Он не должен был говорить тебе этого, потому что прекрасно знал — ты все примешь всерьез. Впрочем, как он мог не влюбиться в такую молодую и прелестную девушку! А ты умеешь любить и ненавидеть с таким пылом, какого у него нет, потому что ты такая же светлая, чудесная и естественная, как твои родные острова, утесы, море.
Но Арианна больше не слушала ее. Она думала о Граффенберг, вспоминала ее блеклые глаза, бесцветные волосы, надменную манеру держаться, руки в кружевных перчатках, кислую физиономию. Именно такой она видела немку и поняла ее характер. И тут гнев девушки обрушился на Марио: он променял ее, Арианну, на этот манекен? Она вдруг заявила Марте:
— Почему не скажешь мне прямо и откровенно, что Марио подлец и потому побоялся жениться на мне? Предпочитает век жить с этой дурой пустоглазой, которая и рот-то свой открывает только для того, чтобы фальшиво улыбнуться. Она нарожает ему кучу таких же глупых и гадких детей. Почему не говоришь мне это?
— Подобное нельзя говорить ни о ком, ни об одной девушке.
— Нельзя? Так пусть отправляется ко всем чертям! А ты, кто ты такая, чтобы указывать, что мне следует делать, а что нельзя? — и она осеклась, поняв, что зашла слишком далеко. Марта нахмурилась. — О, прости меня, прошу тебя! Я не хотела говорить такого, мамочка! — прося прощения, Арианна обычно называла Марту не по имени, а только мамочкой. — Я понимаю, ты, должно быть, права. Он подлец, негодяй. Он заставил поверить, что любит, что женится, а ты…
Марта понимала Арианну. Марио действительно преступил границы порядочности. При мысли об этом ее, как и Арианну, охватывал гнев, возмущалась ее женская гордость. Марио предпочел ей эту дуру пустоглазую, как выразилась Арианна, отказался от чудесной девушки, этого удивительного творения природы, лишь потому, что другой довелось случайно родиться в знатной семье. Арианна вскочила, сжав кулаки, и принялась ходить взад и вперед по комнате. Марта, сочувствуя ее горю, молча наблюдала за ней. Девушка металась в злобном бессилии, как человек, вынужденный принимать реальность, если даже реальность эта — горе.
— Я буду ненавидеть его до конца своих дней! Грязный ублюдок, подлец, негодяй! Какими еще дурными словами назвать его? — обратилась она к Марте, не находя больше ни одного достаточно бранного слова, чтобы обругать его.
— Дорогая, прошу тебя, я никогда не слышала от тебя грубых слов. Никогда, за столько лет! Действительно, что-то случилось с твоей головой. Прекрати сейчас же, прекрати! — Марта подошла к ней и встряхнула за плечи.
Но Арианна продолжала кричать:
— Нет! Нет! Ублюдок!
И тогда Марта изо всей силы ударила ее по щеке. В полнейшей тишине подземелья пощечина прозвучала громко, словно удар хлыста. От изумления Арианна уставилась на Марту. До сих пор та еще ни разу в жизни не поднимала на нее руку. Но от гнева Арианны тут же не осталось и следа. Его сменило отчаяние. Она бросилась в объятия своей второй мамы и опять разрыдалась. Марта подвела ее к кровати, уложила, укрыла одеялом. На бледном лице девушки горел след от удара. Почувствовав, что ноги подкашиваются от усталости. Марта опустилась рядом. Глаза слипались, но она на всю жизнь запомнила расстроенное, опечаленное лицо девушки, ее красные от слез глаза и этот отпечаток ладони на щеке.
Закончив рассказ, Виргилия еще некоторое время сидела неподвижно, потом покачнулась, открыла глаза и с трудом поднялась с кресла. Она была явно не в себе. Мне хотелось расспросить ее про Арианну, но я поняла, что сейчас вопросы неуместны. Пророчица очень устала. На пороге своего дома Виргилия предупредила меня:
— Завтра не приходи. Завтра праздник.
И я вспомнила, что на острове действительно готовились к торжеству. Говорили, даже будет фейерверк. Я кивнула в знак согласия.
— Важный праздник, — продолжала Виргилия. — Перерыв в работе столь же необходим, как и сам труд. Даже Господь Бог, шесть дней создавая мир и человека, на седьмой отдыхал от трудов праведных. В этом проявилось некое самоограничение Господа нашего, хотя Бог, как учит каббала, пронизывает всё и вся. Он основа всех вещей и явлений. А завтра прими и ты участие в нашем празднике. — И она скрылась в доме, а я направилась к молу.
