– Я молю Бога, чтобы он избавил нас от большего позора. Вы понимаете, что я хочу сказать? Позора, который заставил бы вас сполна искупить свою вину!
Дави следил за этой сценой из открытого окна. В тот момент, когда Ганье ударил Пьера, он едва сдержал крик возмущения. Теперь же он ждал хлесткого ответа своего друга, невозмутимость которого его несколько разочаровывала.
– Я буду молиться о том же, мсье, – наконец ответил Пьер. – Я не держу на вас зла, вы защищаете свою дочь, с которой я обошелся недостойно, в чем сознаюсь. Но я хотел бы восстановить правдивую картину. Я никогда не обещал ей ни женитьбы, ни венчания. Это была ее инициатива. Ваши деньги, ваши вложения в компании, которые в последнее время привели к настоящей катастрофе, – все это меня не интересует. Что же касается моей работы – то пусть это вас не беспокоит, я как раз только что уволился и возвращаюсь домой, в Сен-Фелисьен. Работать я буду, помогая бедным людям, которые лишились своих домов и не имеют возможности переехать, спасая то, что еще может быть спасено: огороды, сеновалы, скот… От Эльфин я знаю, как вы стремитесь к тому, чтобы экономика региона развивалась и какой вклад в это вы внесли благодаря своим чертовым деньгам. Я не из вашего круга, это правда, и, поверьте, очень этому рад, мсье Ганье.
Сидя в машине, Эльфин в волнении покусывала свой шелковый шарф. Она разрывалась между неистовой жаждой мести и желанием подбежать к Пьеру и попросить у него прощения. Интуитивно осознавая, что этот мужчина навсегда для нее потерян, она странным образом все еще находилась во власти его редкостной и чарующей красоты, его непреодолимого обаяния. Однако он достанется Жасент Клутье: это она будет целовать его теплые, нежные и сладострастные губы, это она будет ласкать его крепкую спину, его упругие бедра. «Почему она, почему?» – злилась Эльфин, и у нее на глаза наворачивались слезы.
Обескураженный словами Пьера, Люсьен открыл дверцу автомобиля – он хотел поскорее покинуть это место.
– Я рад, что моя дочь вырвалась из ваших когтей, – бросил он напоследок уже менее решительно. – Валлас, садись за руль, я сяду рядом с твоей сестрой.
Дави воспользовался моментом и, выбежав на улицу, отвесил Пьеру дружеский тумак, в то время как сам Пьер не сводил удивленного взгляда с Валласа. Последний сделал поистине странный жест: он подошел к своему сопернику и протянул ему руку.
– Без обид, Дебьен! Я узнал, что вы снова завоевали сердце Жасент. Сделайте ее счастливой, она этого заслуживает, – прошептал он.
– Этого я и добиваюсь, не беспокойтесь.
Валлас круто развернулся, сел за руль, хлопнув дверцей. Роскошное авто тронулось с места.
– Скатертью дорога! – проворчал Дави. – А ты славно заставил этого старого ряженого замолчать! Я восхищен тобой – ты умеешь толково говорить! Я-то думал, ты сразу же наградишь его ответной пощечиной.
– Такое мне даже в голову не пришло. И потом, если бы у меня была дочь, а какой-то парень повел бы себя с ней так, как это сделал я с Эммой и Эльфин, он получил бы у меня не пощечину, а увесистый хук с правой. Ладно, за дело! Мне не терпится приехать в Роберваль и увидеться с Жасент. Она дает мне второй шанс, я не должен его упустить. Я знаю, что она нравилась Валласу Ганье и что он уже начинал ее обхаживать.
– По сравнению с тобой он – хорошая партия! – пошутил Дави, лукаво подмигнув Пьеру.
– Попридержи язык, дружище! За работу!
Жасент двигалась по направлению к улице Марку.
Она окончательно ушла из больницы. На сердце у нее было тяжело, оттого что ей пришлось бросить своих пациентов: детей, больных туберкулезом, неимущих, пожилых одиноких женщин, таких как Мария Тессье и Жермен Бушар. Она уносила свой медицинский халат, шапочку и зарплату за май. Если бы матушка-настоятельница не уволила ее, Жасент подождала бы до конца июля, чтобы уйти самой, а после – обустроила бы свой кабинет в Сен-Приме.
«Предоставить все воле случая, отдаться в руки судьбы – это, в сущности, не так уж и плохо», – думала она. Со смиренной улыбкой на губах она сравнила себя с веточкой, гонимой волнами озера, этого огромного неукротимого озера, глухой рокот которого убаюкивал ее в детстве. Зимой оно, превращаясь в гигантский каток с покрытой инеем растительностью по берегам, становилось прекрасным местом для игр.
– Это был последний приступ безумия этой весны, – сказала послушница, подавая Жасент чашку чая с ломтиком хлеба, намазанным слоем темно-сиреневого и блестящего черничного варенья, которое монахини заготавливали каждое лето.
