– Я сдержу свое обещание: я отвезу тебя в Сен-Жером, как только ты пожелаешь. Можешь писать моему отцу, в Сен-Фелисьен.
– Спасибо. У меня нет выбора: я должна понять, что произошло. Иначе я никогда не осмелюсь быть счастливой, по-настоящему счастливой.
По пути из Роберваля на ферму Жасент рассказала Пьеру о горничной доктора Мюррея, конфиденциальные признания которой подтверждали ее подозрения насчет доктора. Пьер в свою очередь рассказал Жасент о непрошеном визите Люсьена Ганье, надеясь доказать ей, что блондинка Эльфин окончательно ушла из его жизни.
После отъезда Пьера в доме Клутье начался довольно необычный вечер, сопровождаемый потрескиванием поленьев в печке и разговорами полушепотом. Спать никто не ложился. Лица у всех были бледными из-за огромного напряжения, вызванного каждым сказанным словом или малейшим откровением.
Альберта стойко выслушала рассказ Жасент. Одни слова приводили мать в трепет, другие вызывали негодование. Временами она подносила руку к сердцу, словно для того, чтобы защитить и успокоить его. Сидони и Лорик испытывали те же чувства, особенно когда рассказ Жасент дошел до истории с красивым доктором из Сен-Жерома. Никто из них и не подумал подсчитать, сколько раз за этот вечер в комнате прозвучало Эммино имя, однако постепенно покойная словно заняла свое место за семейным столом. Ее очаровательное личико постоянно стояло перед глазами всех членов семьи Клутье, а ее звонкий смех и тоненький голосок эхом отдавались у них в ушах. Они больше не воспринимали ее как погребенное тело, как узницу своего гроба: она превратилась для них в возвышенный образ, душа которого резвилась на воде озера и в тени двора.
– Это я виновата, в первую очередь вина на мне, – заявила Сидони, после того как часы на колокольне Сен-Прима пробили полночь. – Мама, я хотела уберечь тебя от тревог и печалей, поэтому скрывала от тебя все Эммины выходки. Она с пятнадцати лет не выносила, когда в чем-то ограничивали ее свободу. Я устраивала все так, чтобы она могла потихоньку ходить на танцы или встречаться в деревне с понравившимся парнем.
– Я не была слепой, – призналась Альберта. – Я догадывалась о том, что моя славная бабочка не боялась обжечь себе крылышки. На мне тоже лежит вина, Сидони. Я закрыла глаза на ее непослушание, жажду развлечений и удовольствий… возможно, потому что мое детство и юность были слишком печальными…
В это мгновение Жасент почувствовала на себе неотрывный взгляд матери, полный сожаления и угрызений совести. Она редко удостаивалась такого взгляда, поэтому от него ее проняла внутренняя дрожь.
– Дай мне руку, детка, дорогая, – вздохнула Альберта. – Ты оказалась достаточно смелой, достаточно решительной в своем стремлении узнать правду о смерти Эммы. Сегодня я вскрыла наконец тот нарыв, который причинял мне столько боли и который не давал мне доказать тебе свою материнскую любовь. Теперь все кончено, наконец у меня открылись глаза, моя красавица Жасент, и теперь я смогу искренне дарить тебе свою любовь и ласку. Хорошо, что ты приехала в Сен-Прим и продолжишь работать здесь. Я очень этому рада.
– Но, мама, почему ты так говоришь?
– Сидони и Лорик понимают меня. Ты должна принять то, что я сейчас тебе расскажу, принять и не страдать от этого. Мы и так достаточно настрадались. Деточка, я взвалила на тебя ношу, которую ты не должна была нести.
Дрожа и заливаясь слезами, Альберта поведала старшей дочери постыдный секрет ее рождения, но рассказ ее был довольно сдержан, без бурных эмоций и горестных рыданий.
– Ах! Так вот в чем дело! – просто сказала девушка, когда мать закончила.
Настало длительное молчание; их пальцы переплелись в выражении взаимопонимания их общих тревог.
– Больше всего мне жаль тебя, – добавила Жасент. – Мама, тебе стоило рассказать мне об этом гораздо раньше. Я часто задавалась вопросом, что со мной не так, почему меня наказывают и отчитывают чаще, чем брата и сестер. Папа повел себя очень плохо, с этим я согласна, но ты должна была сопротивляться, пожаловаться его или своим родителям! Почему ты подчинилась нелепым условностям?
– Возможно, я считала себя виноватой в том, что у меня было новое платье, что я смеялась громче и танцевала больше других девушек, – призналась мать. – К тому же, хоть и против своей воли, я предала мужчину, которого мечтала видеть своим женихом. Я чувствовала себя запятнанной, недостойной его. И предпочла выйти замуж за Шамплена.
– Бедная моя мама, это ужасно! – воскликнула Сидони.
– Тебе не стоило приносить себя в жертву! – согласился Лорик. – А я так уважал отца! Сегодня он упал со своего пьедестала.
