– Мадемуазель Клутье, – прервала ее мысли сестра-послушница, – полдник готов. Для мадам Тессье и мадам Бушар – обезжиренное молоко без сахара и поджаренный хлеб. Если они станут жаловаться на то, что им не дали масла, – скажите, что таковы новые указания доктора Гослена.
– Очень хорошо, заодно я сделаю мадам Бушар укол, – ответила Жасент.
– Сегодня вы почти со мной не разговаривали. Может быть, вы злитесь на меня за то, что я почувствовала себя обязанной передать настоятельнице слова того полицейского? Бог мне свидетель, дорогая мадемуазель: я думала, что поступаю правильно. Надеюсь, у вас из-за меня не будет неприятностей.
– Завтра я ухожу из больницы, но вы в этом не виноваты, сестра Кларисса. Как бы там ни было, я была намерена сама это сделать. Днем раньше, днем позже… это уже не имело значения. Вы поступили так, как вам подсказывала совесть. Жестокая гибель сестры невероятно печалит меня. У меня больше нет мужества, чтобы жить вдали от семьи.
Послушница протерла стекла очков, затем вытерла глаза: она плакала от сожаления. Охваченная внезапным порывом, она схватила руки Жасент и сжала их в своих руках, морщинистых и покрасневших от хлопот по хозяйству:
– Нам будет вас не хватать, мадемуазель Клутье.
– Это очень любезно. Мне тоже будет не хватать вас, сестра Кларисса. Вы варите лучший на свете кофе.
Жасент взяла поднос и вышла. В глубине души она радовалась тому, что не поговорила со старой монахиней дольше: та оставалась верной своей репутации большой болтуньи, в чем и исповедовалась перед каждой воскресной мессой.
Обойдя больных, ликующих оттого, что их не эвакуировали, она, пройдя по коридору, направилась в бельевую. На полпути она заметила крупную женщину в шляпе и дождевом плаще: улыбаясь, та энергичным шагом приближалась к ней. Жасент мгновенно узнала ее по обезображивающей лицо бородавке на подбородке. Это была гувернантка доктора Мюррея.
– Здравствуйте, мадам, – любезно обратилась к ней Жасент. – Вы кого-то ищете?
– Ради бога, не утруждайтесь! Я уже приходила в воскресенье, я знаю дорогу. Моего мужа госпитализировали с бронхитом. В пятницу у меня выходной, вот я и пришла его проведать. Значит, вы здесь медсестра, а приезжаете на консультацию к доктору Мюррею из Сен-Жерома!
В вопросе горничной чувствовалась нотка неподдельного любопытства. Жасент спрашивала себя, могла ли эта женщина слышать что-либо из ее разговора с доктором, в то же время думая о том, что она в последние месяцы, должно быть, часто виделась с Эммой.
– Я приезжала не на консультацию, мадам. Это был личный вопрос. Вы давно у него работаете?
– С первого же часа, то есть около шести лет, – заверила Девони Лафонтен, хитро поглядывая на Жасент.
– В таком случае вы наверняка пересекались с моей сестрой, преподавательницей в школе Сен-Жерома, Эммой Клутье. Красивая молодая девушка, темные вьющиеся волосы, очень кокетливая.
– Господи, та юная девочка, которая утонула недалеко от Сен-Прима, была вашей сестрой? Боже милостивый, мне очень жаль. Мои соболезнования. Хоть и на неделю запоздавшие.
Сердце Жасент забилось так, что, казалось, сейчас выскочит из груди. Она не решалась задать горничной Мюрреев конкретные вопросы, однако интуиция подсказывала ей, что это следует сделать. Радостная физиономия женщины помрачнела. Жасент заинтриговала еще одна деталь: теперь горничная стояла неподвижно, словно ждала продолжения дискуссии.
– Да, я подумала, что ее доктор, возможно, смог бы сообщить мне некоторые сведения об Эмме – так звали мою сестру. Я нашла в ее квартире предписания врача, и вот… – выпалила Жасент прерывающимся от волнения голосом. – Моя просьба в какой-то мере могла показаться ему необычной, но нас с родителями беспокоило то, что Эмма была предоставлена самой себе.
– Я не хотела бы возводить напраслину, мадемуазель, но думаю, что доктору нравилась ваша сестра. Она действительно была очень хорошенькой, да еще и такой веселой: лучик солнышка! И такая красивая улыбка, когда я открывала ей двери! Бедная малышка! Боже милостивый, не стоит плакать! Извините, это мои слова вас так расстроили.
– Нет-нет! Слова, которые вы произнесли: лучик солнышка! Так ее называла мама, нашу Эмму. Мадам, вы говорите, доктору нравилась моя сестра… Что это, по-вашему, означает? Он женатый мужчина. Вчера вечером я видела его супругу.
Девони Лафонтен не любила хозяйку: зачастую Фелиция Мюррей вела себя высокомерно, была властной и требовательной. Горничная склонила голову и пристально посмотрела на Жасент: во взгляде ее чувствовалось сочувствие.
– Женат, женат… так-то это так, но это не всегда означает верность. Красавец мсье Теодор, стоило только мадам уехать в Шикутими к родне, давал мне отпуск и, как мне кажется, позволял себе совершать короткие поездки в светской компании. В марте, в апреле, три дня тут, три дня там… Но не подумайте, я не имею в виду вашу сестру, она казалась мне девушкой серьезной. Как-то я даже предостерегла ее, предупредив, что доктор – тот еще бабник. Ох, я себе болтаю, а муж меня уже заждался! До свидания, мадемуазель. Может быть, мы с вами скоро увидимся…
