– А откуда ты знаешь, что не плодоносит? Ты видел?
– Да я на что хочешь могу спорить с тобой, уверен в этом на сто процентов.
– Ну, спорить я с тобой не стану, Леонид.
– Покажи мне ее!
– Не стану! Незачем!
– Я же говорю, что не плодоносит!
– А вот и не так. Не хочу я каждому ее показывать, вас тут целый поселок бродит. Если хотите, все завтра приходите, я покажу, только всем и один раз.
– Во сколько?
– В обед приходите.
– Договорились, – ответил Леонид и ушел к себе на участок.
Иннокентий Петрович сел в машину и поехал в ближайший супермаркет. Нашел там самое большое турецкое яблоко, купил его и захватил на выходе из магазина строительный клей. Приехав домой, он аккуратно вырезал дырочку в одной из веток молодой яблоньки, залил ее клеем, вставил туда хвостик купленного яблока и придавил его небольшой щепкой – с трудом, но яблоко держалось. Для верности Иннокентий достал распылитель с жидким парафином и обработал яблоко, которое по своим размерам напоминало больше небольшую дыньку. Под его тяжестью кренилась не только ветка, на которой оно висело, но и сам ствол яблони.
Ровно к обеду у ворот Иннокентия собралась целая толпа соседей. Наиболее яростные из них стали звать хозяина.
– Иннокентий Петрович, выходите, покажите нам свою красавицу! – закричал Леонид, и вся толпа залилась громким смехом.
– Посмотрим на ее плоды… – добавила Софья, и смех стал еще пуще.
Иннокентий Петрович вышел из дома, подошел к воротам, отворил их и провел всех присутствующих к яблоньке, которую он предварительно окружил металлической сеткой, чтобы ни у кого не было соблазна ее потрогать.
– Вот она, моя яблонька, моя красавица, любуйтесь! – победно произнес он, обращаясь к толпе. – Три года не плодоносила, а теперь вот – сами видите, не яблоко, а целый арбуз!
– Да как же такое возможно, Иннокентий Петрович, этого не может быть?! – дрожащим голосом сказала Софья.
– Может-может, вы же помните Семена Ильича, профессора из академии, так вот он помог мне вывести ее. Она одна в своем роде. Больше таких нет.
– Иннокентий Петрович, я… я прошу вас, все, что хотите. Дайте мне ее черенок, веточку, хоть щепку дайте, я у себя привить хочу, – взмолился Леонид.
– И мне, пожалуйста, мы заплатим, – присоединилась Софья.
– И нам, просим вас, Иннокентий Петрович, – в унисон зазвучала толпа.
– Ладно, ладно. Уговорили. Только завтра приходите. Мне их еще нарезать надо.
Довольные люди побежали по домам, а Иннокентий Петрович подошел к яблоньке и стал обрезать те ветки, которые могли прижиться в качестве прививки. «Может быть, хоть так ты сможешь выжить и размножиться, не ты, так детки твои, все лучше, чем ничего…» – думал он и тихонько плакал, уж больно сильно он привык к своей яблоньке…
Через пять лет почти у каждого жителя поселка росла своя «иннокентьевка», так прозвали сорт этой яблони в народе. И хотя плоды у нее были не как дыни, а гораздо меньше, никто так и не догадался об обмане Иннокентия Петровича, потому что были они вкуснее обычных яблок, хотя и росли, как говорил Иннокентий Петрович, без любви и заботы. А про яблоньку Иннокентия Петровича со временем все позабыли – так и растет она за домом, не плодонося. Ну, такой, значит, у нее характер, объясняет Иннокентий Петрович.
После завтрака Род подошел к старой, покрытой густым слоем пыли фотографии, стоявшей многие годы на столе его спальни. Он аккуратно поднял ее, прижал к груди, нежно поцеловал и заплакал. На ней был изображен довольно пожилой человек в военном кителе с несколькими лычками в районе правого кармана. Это был немецкий офицер, старший лейтенант, дедушка Рода по имени Фердинанд. Он погиб еще в сорок третьем году во время боев под Волгоградом, когда 6-я немецкая армия, попав в окружение, несла катастрофические потери. Убит он был даже не русскими солдатами, а затянувшимся воспалением легких и отсутствием нужных лекарств у окруженной армии. Род таких подробностей не знал и считал, что дед погиб, сражаясь с русскими офицерами. По этой причине он все еще испытывал не только отвращение ко всему, что связано с Россией, но больше даже нестерпимую душевную боль – за то, что эта страна и отчасти ее люди забрали у него самое дорогое, что он помнил, забрали его единственного родного человека, который растил маленького Рода, пока не пошел на войну.
