К началу октября позабылись тревоги и страхи, жизнь потекла спокойно и размеренно. По утрам Джон терпеливо осваивал хитрую науку – водил острой палочкой по навощенной доске, решал примеры и с грехом пополам читал. Теперь, когда Мельхиор обращался к Джону на латыни, тот уже мог ответить учителю на несложный вопрос. Прежние наставники Джона диву бы дались, видя таковые успехи, но отец Сильвестр досадливо морщился, слушая, как туповатый его ученик тщетно пытается совладать с высокой латынью, напропалую путая суффиксы, забывая слова и безнадежно увязая в падежах. Сделать из неотесанного простеца книжника и латиниста не получалось никакими способами, и в конце концов, видя, как Джон от бессилия царапает ногтями столешницу и чуть не плачет, даже отец Сильвестр уверовал: дело не в лености и не в отсутствии должного прилежания. Но все, что касалось трав, рецептов, хитростей и тонкостей лекарского ремесла мальчик схватывал сразу и накрепко. Руки его, такие корявые и непослушные, когда надо было писать на дощечке «Finis coronat opus» или «Aurum, argentum, aes et ferrum metalla sunt», становились ловкими и неутомимыми, если требовалось растереть, настоять, процедить, отвесить, смешать, просеять и перебрать – уйма всяких мелких рутинных дел, что необходима любому врачевателю. Вся сонливая тупость пропадала, как не было. Джон, расторопный и понятливый, оказался сущим кладом для монастырской аптеки. Ему уже доверяли составление простейших снадобий, хотя и под неусыпным присмотром старших, но все же! В день, когда Джон впервые от начала и до конца изготовил мазь от укуса пчелы, его пылкий наставник почти махнул рукой на неудачи с книжной премудростью. Довольно и того, что юноша быстро и добросовестно исполняет свои обязанности, а уж если суждено ему стать истинным медикусом, то Господь найдет способ вложить в эту неспешливую голову толику необходимых знаний. И хотя утренние мучения для Джона не прекратились и нимало не стали легче, все же главная наука начиналась днем, когда он надевал поверх монастырской рубахи холщовый фартук и белые нарукавники и жадно ловил каждое слово и каждый жест сурового отца Сильвестра. Зверьки почти не появлялись, Джон иногда скучал по ним, но чаще всего и не вспоминал. Дни шли один за другим, сливались в одну долгую бесхитростную осень, с каждым днем становилось холоднее, и с каждым днем все дальше и дальше уходила память о былых горестях и обидах. Даже страшные удушливые сны о возвращении в обитель святого Михаила перестали тревожить его по ночам. Никому в целом свете не было дела до тихого счастья Джона, ученика при аптекарской лавке обители святого Фомы, что под Скарбо.
* * *
Солнце выходило из-за туч редко и неохотно, лето выдалось не особенно жарким, осень не спешила обернуться зимой, и серое небо нависало над городком, как нечистое свалявшееся одеяло. Лишь изредка за тучами угадывалась чистая лазурь, птицы сбивались в шумные стаи, готовясь к отлету. За стенами Скарбо желтела трава, лес желтел, желтой соломой была усыпана базарная площадь, какие-то желтые цветочки вяли перед статуей девы Марии в церкви, желтое и серое, да еще бурые стены домов – вот и все, что ласкало глаз в октябре. Яркие тряпки акробатов на площади и те как-то поблекли, засалились. Несмотря на наставления Мельхиора, Джон теперь украдкой заглядывался на гимнастов и шутов, но даже их базарное веселье стало тише, приглушенней, а однажды они исчезли с базара, словно и не было их вовсе. Очевидно, улетели вслед за птицами в теплый край пережидать неотвратимую зиму.
Сильвестр все чаще отправлял его по хозяйственным делам, не обинуясь доверял Джону деньги и не сомневался в его верности и бесхитростной честности. В аббатстве наступала горячая пора, из окрестных деревень везли еду на зиму, впрок заготовляли топливо, лошади были нарасхват, и Готлиб приезжал теперь реже. Скромную провизию на день приходилось закупать в лавочках Скарбо. Стуча деревянными подошвами башмаков, Джон мчался в лавку рыбника, к зеленщику, к пекарю, а потом, коли была нужда, разносил лекарства, сделанные на заказ. В городе уже знали рыжего монашка из аптеки, да и сам Джон наизусть запомнил имена постоянных клиентов, их семейных и слуг, свел кое-какие знакомства и постепенно из чужака превращался в самого обыкновенного парнишку, каких множество. Пару раз ему случалось драться с уличными мальчишками, один раз в безлюдном закоулке у него отобрали пару монет. Отец Сильвестр махнул рукой и дознание проводить не стал, к тому же его ждали в аббатстве. Утром Джон, воспользовавшись отсутствием строгого наставника, улизнул из аптеки, отыскал своих обидчиков и сцепился с ними не на шутку. «Тоже мне, монах-смиренник! - вздыхал Мельхиор, выдавая ему банку с мазью из арники. – Да много-то не бери, оставь на вечер, пригодится, когда Сильвестр на тебя полюбуется». Но грозы не было. Лекарь скользнул взглядом по распухшему носу ученика, спросил, стоило ли дело доброй драки, и отпустил обескураженного Джона с миром.
