Валентин с вежливой улыбкой объяснил, что есть ему без надобности, поскольку он и так прекрасно обходится. Задав еще несколько вопросов, Сильвестр велел Валентину снять одежду, чтобы брат Мельхиор смог бы осмотреть его должным образом. Валентин вскинул было брови, но смолчал и равнодушно скинул рясу, а потом и тонкую рубаху. Вид его бледного, мучнистого тела заставил Джона мучительно покраснеть. Валентин взглянул на него со сдержанным брезгливым отвращением и послал воздушный поцелуй.
Вечером, когда пришла пора отправляться в церковь, Валентин выплыл из своей комнаты, и был он ослепителен. Нежные румяна прозрачным слоем лежали на лилейных щеках, линия бровей была вычерчена безупречно, губы алели и жирно поблескивали. Не говоря ни слова, Сильвестр взял щеголя за локоть, подтащил к бадейке с водой и с силой макнул туда лицом. По опыту Джон знал, что вырваться из рук старого лекаря было не так-то просто, и почти пожалел дурака. Жесткая широкая ладонь прошлась по мокрому лицу, стирая с возмущенного и полузахлебнувшегося Валентина белила, от угля расползлись грязные разводы, жирная помада розовела на пальцах аптекаря. Сильвестр протянул первую попавшуюся тряпицу и буркнул: «Утрись. И впредь имей стыд, мальчик. Храм есть храм». Казалось, меланхолик сейчас набросится на старика, но через секунду Валентин справился с собой, вежливо улыбнулся и, как смог, вытер перепачканное лицо. Невозмутимый Мельхиор запер аптеку, все отправились на вечерню.
От ужина постоялец собирался отказаться, но старый врач поставил перед ним миску и спокойно велел приниматься за еду да побыстрее, иначе вылечиться будет непросто. После еды Валентин испросил разрешения удалиться, но Сильвестр прошел в его комнату вслед за ним. О чем они беседовали, неизвестно, впрочем, на следующее утро Валентин тихо и кротко исполнял все распоряжения, пил настойки и вообще являл собой пример и образец идеального пациента.
Когда Сильвестр отправился вразумлять юношу, Джон спросил у Мельхиора, чем болен этот сумасброд.
- Не чем, а как, - вздохнул Мельхиор. – Избыточная меланхолия, коли ее не лечить, пускает корни в душу и через девять месяцев родит глубокое отчаяние, а то, в свою очередь, чревато безумием. А еще кровь отравляется черным ядом, и через это страдает сердце, хорошего-то мало. Родные юноши беспокоятся, вот и послали к отцу Сильвестру. Его меланхолии уже семь месяцев, времени немного осталось.
Джон хмыкнул. Мельхиор посмотрел на него и покачал головой:
- Думаешь, с тобой бы так не нянчились? Ты пойми, дурачок, случаи всякие бывают. Валентин этот не прост совсем, а то бы отец Сильвестр с ним так не миндальничал. И вот что, - чуть понизил голос травник. – Может быть, он и правда всего-то испорченный и несчастный мальчишка. А может, и нет. Ты пока с ним особенно не откровенничай и не нахальничай. Лучше всего – держись в стороне.
Вскоре меланхолик обратился к отцу Сильвестру с покорной просьбой: позволить ему ночевать в городской гостинице с тем, чтобы никого не стеснять и не мешать работе аптеки. Он клятвенно обещал являться каждодневно для осмотра и выполнения должных назначений, обязательно посещать общую трапезу и мессы вместе со всеми и (тут Валентин слегка запнулся) в подобающем и приличном виде. Сильвестр выслушал его, кивнул и сказал, что находит предложение разумным и непременно передаст его аббату, но пока дом Трифиллий своей властью не разрешит или не запретит, все останется, как и было. Но вообще почему бы нет – глядишь, аббат и согласится. Валентин учтиво поклонился, расцвел фальшивой улыбкой и ушел.
-Ходит-то, как сор перед собой разгребает. Чисто алектор! – усмехнулся Сильвестр. И с его легкой руки беднягу-меланхолика иначе, чем братом Алектором, уже не звали. Валентин не обращал на это никакого внимания, но Мельхиор отлично видел, как побледнели его скулы от ярости и досады, когда Джон вполголоса кукарекнул в коридоре.
глава 13
Никто и подумать не мог, что с тех пор, как учтивый и безупречно-вежливый пришелец появился в аптеке, жизнь Джона превратилась в сущий ад. Куда бы он ни шел, когда бы ни обернулся, его преследовал умильный до приторности взгляд серых глаз. Валентин поджидал его в пустом коридоре, чтобы нежно проворковать «ах, мое прелестное дитя!» и исчезнуть раньше, чем Джон успевал опомниться. При старших он хранил холодное безразличие, но стоило Мельхиору или Сильвестру отойти, как серые глаза мучителя весело вспыхивали, и юноша посылал Джону воздушный поцелуй.
* * *
