Оставалась тайная надежда, что все кончится само собой. Однажды, собравшись с духом, Джон спросил у Мельхиора, каково теперь состояние брата Алектора, не пошел ли он на поправку? Мельхиор объяснил Джону, что каждая болезнь процветает по-своему, и опытный врач определяет состояние больного по целому ряду примет. Больная печень являет себя через желтизну лица и белков глаз, сердце отзывается синим треугольником у носа и губ, а разлитие черной желчи, кроме странного поведения, мрачных мыслей и звона в ушах, читается в тусклых волосах, коже землистого оттенка и отсутствии жизни в очах, зеркалах души. Серые глаза Валентина отдавали непроницаемой, запечатанной тоской, казались оловянными, мертвыми, как у трупа или статуи. Джон вспомнил, как злорадно сверкали глаза Алектора в кухне, и содрогнулся. Как-то, не выдержав, он спросил у Мельхиора, правда ли, что если мужчина балует с мужчиной, как с женщиной, то их за это убивают на костре? Мельхиор удивился вопросу, но подтвердил: да, бывает, что и сжигают, если особенно злостный и нераскаявшийся, да еще, упаси Бог, насильник. На вопросы, откуда у него такие мысли, Джон уклончиво ответил, что де когда-то еще мальчики об этом говорили, и почему-то вспомнилось, на том дело и кончилось. Алектор не врал, вот что было хуже всего.
* * *
Несколько раз Сильвестр ездил по делам в обитель, однажды взял Джона с собой. Пока отец Трифиллий говорил с почтенным аптекарем, Джон, испросив позволения, помчался отыскивать старого друга-садовника, и неожиданно столкнулся с ним во дворе госпиталя. Отец Инна, казалось, сгорбился еще больше, шел, тяжело опираясь на палку, но бодр и язвителен был по-прежнему. То и дело он заходился мелким неудержимым кашлем, сплевывал в тряпицу и, морщась, отпивал из небольшой глиняной фляги с отваром. Говорил он с видимым трудом, в горле его что-то клохтало и булькало. Джон проводил старика до кельи, помог улечься на узкий топчан, больше похожий на лавку, а монастырский садовник, прежде чем уснуть, благословил мальчика, поцеловав его в рыжую макушку. «Да и славно, что ты, дружочек, при Сильвестре остался, видишь - все Бог премудро устроил. Я полежу чуток и пойду, надо розы укрывать, прозябнут иначе. А ты, мангельвурцер, когда будешь аптекарем, да заважничаешь, да начнешь свои декокты мутить, вспоминай, как мандрагору со мной копал!» - и отец Инна залился веселым, чуть шелестящим смехом.
«Хоть вы ему скажите, отец Сильвестр, - жаловался Иона, - ну упрямец, сил же нет никаких! Надо ему в госпиталь – кашляет, еле ходит, в чем душа держится! Так хоть бы отлежался толком, а чуть ему полегчает – опять бежит к розам своим!» Сильвестр выслушал Иону и самолично отправился к брату-садовнику. Вернувшись, он угрюмо помолчал и посоветовал брату инфирмарию оставить строптивого старика в покое – пусть тот поступает, как знает. От того недуга, что высасывает брата Инну, в саду лекарства нет, и в урочный час каждый сражается так, как ему легче. Флор ничего не понял, а Джон затосковал до слез.
Отец Инна отошел в декабре, под самое Рождество. В этот день в обители святого Фомы было явлено чудо.
глава 14
Дом Трифиллий накрепко запретил воспитаннику Валентину и думать о том, чтобы поселиться вне стен аптеки. Напротив, каждый шаг его должен был быть ведом и Сильвестру, и Мельхиору. Несколько помявшись, аббат доверил аптекарю недавнюю просьбу родных больного: они умоляли монахов не только прекратить излитие черной желчи у юноши, но и, по возможности, содействовать в исправлении его тайного порока. По излечении Валентину было бы желательно обрести достойное благоразумие, выбрать себе, наконец, жену или, вернее, согласиться с выбором старших и снять с себя и свой семьи позорное подозрение в склонности к содомии.
* * *
Валентин принял отказ отца Трифиллия как должное, и не сомневаясь, что позволения не будет дано. Через два дня он исчез. Утром его комната оказалась пуста, вещи нетронуты, а самого его и след простыл. Мельхиор схватился за голову, Сильвестр, хмуро ухмыляясь, велел обождать и успокоиться: «Никуда не денется наш Алектор. Хотел бы совсем уйти – что-что, а уж помадки бы свои прибрал. Подождем пока».
В любое иное время Джон бы возликовал, избавившись от своего мучителя, но, глядя, как встревожен Мельхиор, он уже чуть не молился, чтоб все обошлось и Алектор вернулся целым и невредимым. К вечеру забеспокоился и Сильвестр. День прошел как на иголках, стемнело, ветер стих и ударил крепкий мороз. На ратуше пробило полночь. Еще через полчаса в дверь аптеки осторожно постучали, и Валентин, как ни в чем не бывало, вошел в дом. Сильвестр недобро прищурился и спокойно молвил: «Мельхиор, замочи-ка розги в рассоле. Сейчас уже поздно, а завтра с утра, помолясь, приступим. Пора уже и вправду лечиться». Валентин и бровью не повел. На вопрос, где был, равнодушно ответил: «Гулял» и прошел к себе. «В рассоле», - рявкнул Сильвестр ему вслед.
