Но Шамиль ничем не выдал своих настроений и лишь коротко заметил, выслушав Слэда:
— У нас говорят: «Будешь долго стоять в осаде, сам станешь осажденным!»
И с насмешливой укоризной спросил, глядя куда-то в сторону:
— Осман где сейчас? Куда его Нахимов спрятал? В тюрьму? Как мог Осман сдаться в плен? Что думают турки?
И, круто оборвав разговор, передал Слэду запечатанный пакет и отдельно письмо в конверте. Конверт был из тонкого сафьяна.
— Передашь! — сказал он коротко. Любопытство его к Слэду уже угасло. — Здесь о русских… То, что знать следует, Ну, а за хорошее пожелание передай спасибо. Пусть кончают с Севастополем!..
В глазах его опять промелькнула насмешка. Он считал себя обязанным помогать англичанам, но не очень им верил.
Впрочем, Слэд не мог бы заключить из своей беседы с ним о подлинных его настроениях. И это было обидно. Шамиль явно не был расположен к турецкому советнику Мушавар-паше.
Дня четыре спустя, вернувшись, Слэд признался послу в том, что от Шамиля немного довелось узнать. Однако в письменных сообщениях о русских, переданных Шамилем, оказались важные сообщения о бегстве турок из городов в горы.
Посол тут же переслал этот пакет с нарочным сэру Раглану.
В письме Шамиля было всего несколько слов:
«Неужели вы никого другого не могли ко мне направить, кроме этого турецкого выкормыша и синопского храбреца?»
Нахимов давно убедился, что хорошо сделали, закрыв, рейд. Затопленные «ветераны» флота спасают Россию и на сей раз, но только нельзя ли было бы подготовиться ко всей этой баталии раньше, эти корабли увести, а затопить другие, которым по времени пристало покоиться на дне? Впрочем, чего уж тут судить да рядить. Поздно!
Не раз напрашивалось сомнение, одолеет ли Севастополь о этой войне, и, странно, сомнение это не нарушало возвышенной бодрости духа, будто вопрос этот частный и даже несколько отвлеченный: Россию не победишь и взяв Севастополь, а рассуждать сейчас об опасности поражения значило бы только помочь врагу!
Однажды ночью, ворочаясь на походной постели от боли во всем теле, ушибы и «бригадные ревматизмы» давали о себе знать, — он подумал с какой-то особенной и облегченной ясностью, что себя ему совсем не жаль и он не знает, что такое жить по-иному, без боли и без боевых тревог, но ради того, чтобы жили другие, он готов перенести все, и отношение его самого к смерти великолепно выражено в старинной песне козаков, которую не раз слышал: (позже ее использовали поэты):
Именно жаль «любови на земле», подтвердил он и закрыл глаза, на миг желая представить себе, что нет ее на свете. Но не получалось, и становилось ясно: если нет «любови», то уж нет и его. Он никогда не изъяснялся об этом, но теперь принужден был признаться, что много нового открыл в себе за последние, самые напряженные месяцы своей жизни. И «сухопутным адмиралом» помогает ему стать его еще не имевший применения житейский опыт, а с этим опытом приходят и более ясные требования к людям, к обществу, к себе.
По тут же в мыслях, отталкивая все остальное, навязчиво возникла картина, как стоят сейчас против Севастополя и будто напрямик против его дома английские корабли: с запада — «Трафальгар», «Британия» и «Фуриус», «Вандженс», «Гигфлер», «Куин» и «Везувий», «Родней» и «Самсон», направив свои орудия на Константиновскую батарею, а с севера — «Лондон», «Альбион», «Аретуза» и «Тритон»… Он не помнил названия всех, но знал, казалось, расположение каждого корабля.
И опять в подсчетах вражеских орудий и в поисках способов усилить свои батареи прошла ночь.
Утром к дому подвели коня, и Нахимов, войдя по двор, долго гладил суховатой рукой его лоб и неглубокие впадины над глазами, будто впервые испытывая рождающуюся в походах нежность к коню, а скорее всего удовлетворяя свое желание попросту помедлить, поразмыслить над тем, что должен сегодня предпринять.
И от того, что еще ночью представил себе, что ждет его на батарее, мало в этот день оказалось ему нового, будто и не было этой ночи и не покидал он строящихся укреплений.
Теперь Нахимов главенствовал один, подчиняясь по гарнизону Остен-Сакену и то формально, но старший гарнизонный начальник ни в чем не мешал и в полном согласии со своей совестью принимал его жертву. Остен-Сакен аккуратно посещал молебствия и столь же аккуратно принимал рапорта. Случалось, Нахимов забывал о рапортах, и тогда барон понимающе говорил: «Я знаю, вам трудно писать… В этой войне трудно сохранить порядок. Я сам отписал за вас князю».
Плавучий мост был отстроен. Он держался на восемнадцати кораблях, лишенных рангоута, и ратник Матвеев не раз наблюдал, как переправлялись по нему войска. Теперь не было столь заметной раньше разобщенности между обеими сторонами города и все в городе казалось прибранным к рукам. Матросы обжились в бастионах, и зима не застала врасплох.
