Город жил вестями о сражениях под Инкерманом, скрипом обозов, доставляющих ядра и порох, вылазками смельчаком в лагерь врага, скорбным звоном колоколов Владимирского собора, созывающего на похороны, песнями ополченцев и заботами о госпиталях. Бастионы росли, и к ним тянулись от мала до велика, каждый избрав опору себе и надежду в одном из них, кто заботясь о селенгинцах, кто о камчатуках. Испытав все, что принесла с собой эта война, ядерный дождь и голод, разброд и cтpax, — думали: а что еще ждет худшее? И с каждым отбитым штурмом, крепла вера в город. Знали уже, что сеструшка Оля отнюдь не племянница Пирогова, и передавали друг другу ответ хирурга: «Конечно, она мне родная, конечно, племянница». Радовались словам Нахимова, сказанным великому князю в ответ на поздравление с царской наградой — арендой. «Мне бы больше снарядов. Нельзя ли на всю мою аренду прислать ядер Малахову?» «Ныне мой Пелисеев кричал раньше времени», говорили о петухе, помня, как именуют матросы французского генерала Пелисье, поклявшегося взять Севастополь в день сорокалетия битвы при Ватерлоо.
И не ведали о том, как от них же, от севастопольцев, расходились в России рассказы о знаменитом городе — «о русской Трое». Мешая льстивым россказням царедворцев о военном таланте Меншикова, ханжескому умилению подвигами русских «солдатиков», верноподданическим призывам славянофилов, народная молва несла суровую правду о крымских событиях, о том, каков ныне человек русский.
Сын Левашова, собираясь в Севастополь, писал матери: «Странно, а Севастополя некоторые в столице боятся… Не пушек вражеских, — это понятно было бы, — а самого духа его защитников, отца, тебя и меня, стало быть, решившегося ехать к вам. Боятся, пожалуй, как бы, потерян столь много, не обрели бы мы дерзкую силу неуважения, направленную против них — придворных угодников».
Время шло. Лето ударило жаркое, с ливнями и поздними грозами. Горы цвели.
Меншиков отбыл в Петербург. С весны начальствовал Горчаков. Слухи о предстоящей смене Меншикова Горчаковым, о смерти Сент-Арно, тяжелой болезни Раглана, о разброде в лагере союзников давно уже носились по городу.
Левашова неделями не видела мужа и не могла передать ему письмо сына.
«Обер-крот» почти не выходил из подземелья, ставшего ему вторым домом. Усыпляющий шорох падающей земли и сладкий запах пороза нагоняли дремоту. Днем приглушенный гул орудий грозил свалить крепления. Земля пела, долгий, надсадный звон стоял в каменистом штреке и мешал следить за врагом. Однажды Левашов, прижавшись к стене, не мог уловить знакомых мерных ударов, доносящихся обычно с его стороны. Матросы работали тихо и все дальше прорывали проход к подземельному обиталищу французов. Выходя наружу, Левашов осведомлялся, что говорят пленные об этом замысле — удушить газами защитников бастиона. По лишь один командир зуавов смутно слышал об этом намерении своею командования.
Он сказал на допросе:
— Зачем нужны газы, когда у французов есть пушки и храбрые солдаты.
— А у англичан? — спросили его.
— У англичан еще больше пушек, но меньше храбрых солдат.
— Однако нам известно, что именно французы хотят применить газы! допытывался офицер, ведший допрос.
— Чтобы умереть первыми! — ответил зуав, не задумываясь. — Газ пойдет и на них.
— Французы, даже говоря о смерти, любят играть, позировать! — заметили ему.
— Вы правы! — заявил капитан зуавов. — Смерть тоже требует позы. Военный человек всегда игрок. Таким был великий Наполеон. Русские умирают скучно.
Его перестали слушать и отослали в казарму, где содержали пленных. Он шел по улице во время обстрела города и часто пригибался, услышав свист ядра.
— Веселее, господин капитан. «Смерть всегда весела», — говорили вы! потешались над ним.
Но вскоре его привели к Левашову, дали в руки заступ и отрядили на помощь морякам. Левашов, знавший французский язык, вежливо сказал офицеру:
— Из всех работ эта будет самая полезная для вас.
— История повторяется! — подтвердил капитан. — В войнах не раз наказывали врагов их же способом.
Но однажды пионеры — так звали саперов — принесли конусные мины якоби, тяжелые, с длинным запалом, их впервые видел офицер, и Левашову передали, что француз хочет поговорить с ним.
Капитан зуавов явился с лопатой на плече и в расстегнутом мундире, привел себя в порядок и, выпрямившись, доложил:
— Я боюсь темноты в подземелье, я человек света, легкой жизни и легкой смерти. Удушливые газы привезли англичане, один из кораблей прозвали у нас «кораблем алхимиков». Я не знаю, как узнали вы о том, что именно здесь пытаются произвести французы, но я хочу отвести упрек от себя. Я солдат, удушением занимаются люди, не верящие и штык и пулю, в понятия чести, такие, например, как Адольфус Слэд.
— Что же дальше, господин капитан?
— Дальше? — замялся офицер. — Ничего дальше. Я боюсь здесь быть и не понимаю русских… Им все просто, они не кричат о бесстрашии, но на самом деле ничего не боятся… Между тем они не меньше любят жизнь, чем мы, французы. Я же всегда думал, что смерти не боится лишь тот, кто мало видел радости в этой жизни!
