Братия возрадовалась и воротилась в монастырь, а между тем в Придворном Совете были оглашены из одной старинной хроники такие строки: «Всякий раз на шестьдесят первом году[150] объявляется на горе Хиэй вот такой диковинный человек, пусть же тогда молятся о благополучии двора. Если же государевым повелением будет он усмирен, тогда в течение месяца пятьдесят четыре храма, возведенные по высочайшим обетам, разрушатся». И последовало решение: «Поскольку этот год как раз шестьдесят первый, да останется все без последствий!»
Братия вознегодовала:
— Невыносимая обида — из-за одного Ониваки терпят три тысячи монахов! Шествие! Шествие! Вынесем священный паланкин[151] Санно!
Пришлось пожертвовать монастырю новые земли. Только тогда монахи сказали: «Ну, раз уж так...» — и успокоились.
Между собой они условились скрыть от Ониваки эти обстоятельства, однако какой-то дурак проговорился, и Онивака, обо всем узнав, вскричал: «Ага, значит, что бы я ни вытворял, все оборачивается молитвами о благе страны!» — и принялся буянить пуще прежнего. И тогда преподобный наставник совсем отчаялся:
— Отныне безразлично мне, есть он здесь или нет.
И более не говорил ему ничего, ни слова упрека.
Когда Онивака услышал, что даже любимый его наставник думает, как все прочие, он понял, что оставаться на горе Хиэй ему больше незачем. Он сказал себе: «Наставник от меня отступился, надобно уходить в места, где меня никто не знает. Правда, куда бы я ни пошел, везде кто-нибудь найдется, кто закричит: да это же Онивака с горы Хиэй! Ну так что же? В науках я преуспел, стану на свой страх и риск монахом». Он схватил бритву и рясу и побежал в банный домик к монаху-писцу из Мимасаки[152]. Там он наскоро и кое-как обрил себе голову, поглядел на свое отражение в воде и подивился, какой у него теперь странный вид. Затем он подумал, что этого мало, а надлежит ему еще обзавестись монашеским именем. В отдаленные времена пребывал на горе Хиэй некий злолюбивый человек по имени Сайто-но Мусасибо. Начал он злодействовать в возрасте двадцати одного года, умер же шестидесяти одного, но на смертном одре он восседал, выпрямив спину и сложив руки, и потому после смерти возродился в раю. Онивака в свое время слышал эту историю и подумал так: «Ежели я по примеру этого человека назовусь таким именем, то наверняка стану могучим воякой. Так пусть же у меня тоже будет имя Сайто-но Мусасибо. Что же касается истинного имени, то отца моего, настоятеля, зовут Бэнсё, а келья моего наставника именуется Канкэй, и я возьму из имени Бэнсё слог «бэн», а из названия Канкэй — слог «кэй», и будет истинным моим именем Бэнкэй». Так вчерашний Онивака стал сегодня монахом по имени Бэнкэй.
Покинув монастырь, он поселился неподалеку в совсем уединенном месте, именуемом Охара-но бэссё, на Западном склоне горы Хиэй; там нашлась хижина, в которой когда-то обитали монахи с этой горы, а ныне запущенная и пустая; и там он проживал какое-то время с похвальным смирением. Однако еще в бытность послушником он имел устрашающее обличье и отличался бешеным нравом, и потому люди его сторонились и никто его не навещал. Тогда он и эту хижину покинул и побрел прочь, решивши для укрепления себя в вероучении совершить паломничество на Сикоку, где странствовал некогда великий Кобо-дайси[153], распространитель Закона Будды. Сначала достиг он Кавадзири в провинции Сэтцу и полюбовался заросшим густыми тростниками заливом Нанива, прошел через Хёгоно-симу и иные места, сел на судно в бухте Акаси, прославленной в песнях, и прибыл в провинцию Ава. Он поклонился горе[154] Якэ и вершине Цуру, высочайшей на Сикоку, а затем обошел с молитвами обитель Сидо в провинции Сануки, храм Суго в провинции Иё и храм Хата в провинции Тоса.
В конце Муцуки, первого месяца года, обойдя весь Сикоку, Бэнкэй вернулся в земли Ава и переправился в провинцию Харима. Там он взошел на гору Священных Списков Сёся, поклонился в храме Энкб изображению Сёку-сёнина и собрался было в обратный путь, но решил, раз уж он все равно здесь, остаться на время летнего затворничества[156].
Время наступило, и со всех концов страны на гору Священных Списков стеклись паломники и истово предались усердным занятиям. Местные монахи собрались в кельях у наставников, а монахи из других земель вошли в молитвенные помещения. Подвижники же, прошедшие искус, затворились и начали свои летние бдения в храме бодхисатвы Кокудзо[157].
И вот, когда простые монахи, получивши указание, где им разместиться на лето, устремились в келью своего наставника, Бэнкэй с решимостью протолкался вперед, остановился со злобным видом на пороге и свирепо осмотрелся. Наставник, заметив его, произнес:
— Я не помню, чтобы этот монах был позавчера на нашей встрече или вчера в этой келье. Откуда ты, ученик?
— С горы Хиэй, — ответствовал Бэнкэй.
— От кого?
— От Сакурамото.
— Ученик преподобного?
— Именно так.
— Из какого рода?
