Сидзука допела песню и, заливаясь слезами, натянула на голову полу одежды и повалилась ничком.
Монахи, увидя это, сказали:
— Как бы там ни было, она поистине любит своего мужа. Каким же это надо быть человеком, чтобы так воспламенить ее душу!
И тут сказал монах по имени Хогэн:
— Нет ничего удивительного, что она поет столь прекрасно. Хотите знать, кто она такая? Это же прославленная Сидзука!
Его товарищ по келье спросил:
— Откуда ты знаешь?
— В прошлом году в столице сто дней стояла засуха. Молился государь-монах, плясали сто танцовщиц-сирабёси, но, лишь когда исполнила танец Сидзука, хлынул ливень и лил три дня. За это она была удостоена монаршим рескриптом звания «первой в Японии». Я был тогда там и все видел.
Молодые монахи сказали:
— Тогда она знает, наверное, куда скрылся Судья Ёсицунэ. Ну-ка, ну-ка, остановим и спросим ее!
И едино душно решили:
— Правильно, так и сделаем!
Тут же встали заградой перед кельей храмового кастеляна и стали ожидать исхода паломников, и, когда Сидзука, замешавшись в толпу, пошла из храма, они ее остановили и сказали:
— Ты ведь Сидзука, не так ли? Где Судья Ёсицунэ?
— Не знаю, — ответила она.
Тогда молодые монахи грубо заорали:
— Хоть она и женщина, нечего с нею церемониться! А ну, зададим ей как следует!
И хоть решила Сидзука, что нипочем ничего им не скажет, но непрочно женское сердце, страх перед лютыми муками овладел ею, и с горьким плачем она все рассказала как было.
— Она заслуживает нашего сочувствия! — объявили монахи.
Сейчас же ее поместили в келье кастеляна и оказали всевозможные услуги, она отдыхала день и ночь до утра, а на рассвете ее посадили на лошадь и дали провожатого до самой Китасиракавы. Вот что это такое — сочувствие монахов,
Рано утром монахи собрались на совет в саду перед храмом Проповедей. Молодые сказали:
— Судья Ёсицунэ пребывает поблизости, в долине Срединной нашей обители Тюин. Пойдем и схватим его и представим Камакурскому Правителю!
— Вот суждение несмышленой молодости! — возразили старые. — Ёсицунэ нам не враг. И не враг он государеву дому. Просто у него несогласие с господином Ёритомо, И вообще, тем, кто хоть и от мира сего, но окрасил свои три одежды в черный цвет, не пристало нахлобучивать шлемы, хватать луки и стрелы и убивать живое!
— Это, конечно, так, — сказали молодые. — Но разве вы не слыхали, что случилось в прошедшие годы Дзисё? Монахи горы Хиэй и монахи Миидэры примкнули к мятежу сиятельного Мотохито, принца Такакуры, а потом братия Горы изменила. Братия Миидэры хранила верность, но помощь с юга из великих монастырей Тодайдзи и Кобукудзи все не приходила, и принц бежал к ним в Нару, но был по дороге сражен насмерть шальной стрелой близ храма на горе Комё — Лучезарного Сияния. И хотя монахи Тодайдзи и Кобукудзи помочь ему не успели, однако за одно лишь согласие принять сторону принца великий министр Киёмори обе эти обители разгромил. И нам об этом вечно помнить! Если в Камакуре узнают, что Судья Ёсицунэ скрывается в здешних горах, войска восточных провинций мигом получат приказ, вступят в наши горы и пустят под копыта своих коней сей великий храм, над которым трудился сам император Киммэй[222]. А уж хуже этого ничего случиться не может!
И старые монахи сказали:
— Ладно, поступайте как знаете.
Этот день монахи переждали, а на рассвете двадцатого дня зазвонили в большой колокол, созывающий на общий сбор.
Между тем Судья Ёсицунэ пребывал в Восточной долине Срединной обители. В пустынных горах валил снег, затихли ручьи. Коням здесь было не пройти, и брошены были седла и прочая сбруя; не было с ними носильщиков, и не имели они даже грубой походной еды; все безмерно устали и спали беспробудным сном.
Едва рассвело, как со стороны далекого подножья храмовой горы послышался звон большого колокола. Судья Ёсицунэ встревожился и разбудил своих самураев.
