Когда в столицу весна приходит, в горах Ёснно еще стоит зима. А уж на исходе года и подавно ручьи в долинах скованы льдом и непроходимы горные тропы. Вот куда, не в силах расстаться, увлек за собой Сидзуку Судья Ёсицунэ. Миновав опасные спуски и подъемы, преодолев и Первое, и Второе, и Третье ущелья, пройдя Третий и Четвертый перевалы, вступил он в местность, именуемую Суги-но Дан — Алтарь Криптомерий.
И сказал Бэнкэй:
— Эх, Катаока, до чего же беспокойно служить господину в этих его скитаньях! Когда мы отплывали на Сикоку, он насажал на корабль десяток разных барышень, и уже с ними хлопот был полой рот, но вот зачем он взял с собой женщину и в эту горную глушь — это уже выше моего разумения. Мы здесь плутаем, и если об этом узнают внизу в селеньях, то мы попадем в руки мужичья, и нас всех перебьют, и прискорбно будет, что слух пойдет, будто все это из-за любовной связи. Как полагаешь ты, Катаока? Пора и о себе подумать, самое время бежать нам отсюда!
— По мне, пусть будет что будет, — отвечал Катаока. — А тебе советую делать вид, будто ее и нет вовсе.
Услышал это Ёсицунэ, и сделалось ему тяжело на сердце. Он понял, что если не расстанется с Сидзукой, то потеряет своих верных слуг. И чтобы не потерять своих верных слуг, должен он расстаться с Сидзукой, хоть это ему и трудно. Мысль об этом разрывала ему душу, и он залился слезами.
Он призвал к себе Бэнкэя и сказал так:
— Не потому, что не ведал я о недовольстве моих людей, а просто не под силу мне было порвать эту злосчастную любовную связь, вот и взял я с собою женщину, и этого я сам, я сам понять не могу. А теперь решил я все-таки отослать Сидзуку в столицу, но не знаю, как это сделать.
Бэнкэй, почтительно поклонившись, произнес:
— Прекрасное намерение. Я и сам хотел предложить вам это, но не осмелился. И ежели вы изволили решить, то надлежит не мешкать, пока еще не стемнело.
— Для чего мне ее отсылать? — проговорил Ёсицунэ, и хотелось добавить ему: «Не желаю ее отсылать!» — но подумал он, как посмотрят на это его воины, и смирился вконец. Так решился он отослать от себя Сидзуку.
— Есть кто-нибудь, кто согласен доставить Сидзуку в столицу? — спросил он.
Вызвались двое воинов и трое «разноцветных»[214].
— Вы словно бы отдаете мне свои жизни, — сказал им Ёсицунэ, — Служите же в пути хорошенько, а когда доставите госпожу в столицу, каждый из вас волен идти на все четыре стороны.
Затем он призвал Сидзуку и сказал ей так:
— Отсылаю тебя в столицу не оттого, что охладела моя любовь. Я повел тебя сюда за собою, потому что любовь моя не была пустым увлечением. Невзирая на толки людские, увлек я тебя под небеса горестных скитаний, но ведомо стало мне, что вот эта гора именуется вершиной Бодай[215], горой Прозрения, и первым ступил на нее Святой Эн-но Гёдзя[216], а потому тем, кто не очистил помыслы и плоть свою, дорога сюда заказана. Я же, влекомый греховным своим побуждением, явился сюда с тобою и тем самым навлекаю на пас гнев богов. Возвращайся в столицу под кров своей матушки, Преподобной Исо, и жди до весны будущего года. Если и в будущем году пойдет у меня все не так, как надеюсь, то я уйду в монахи, и, если ты все еще будешь любить меня, мы пострижемся вместе, будем вместе читать сутры и возносить моленья и останемся неразлучны в этой и в будущей жизни.
Он говорил, а Сидзука только плакала, закрыв лицо рукавом.
— Пока не охладевала ко мне ваша любовь, — произнесла она, — вы разрешали мне быть при вас даже в плаванье на Сикоку. Но теперь, когда прервались узы, связующие нас, что же, теперь ничего не поделаешь, остается мне лишь смириться с горькой судьбой своей и печалиться. Боюсь вам сказать, но с лета я, кажется, в положении, и предстоят мне роды. То, что мы были вместе, не утаишь, это всем известно, и обо всем донесут и в Рокухару, и в Камакуру. А я слыхала, сколь безжалостны люди из Восточных земель, и какие же муки ожидают меня, когда меня схватят и им предадут? Прошу вас, не отсылайте меня, придумайте что-нибудь! Ведь и для вас и для меня будет лучше, если я умру здесь, чем жить и терзаться в неведении.
Так умоляла она, но Ёсицунэ сказал:
— Сколь это ни тяжко, а все же возвращайся в столицу.
Тогда она зарыдала в голос и упала, прижавшись лицом к его коленям. И все самураи, увидев это, оросили рукава слезами.
Ёсицунэ извлек малое зеркальце и подарил Сидзуке со словами:
— Я гляделся в него по утрам и по вечерам, когда убирал свои волосы. Каждый раз, когда будешь глядеться в него, старайся думать, будто глядишь на меня.
Сидзука в любовной печали спрятала зеркальце у себя на груди, словно бы это была память о покойном. И, глотая слезы, сложила она такие стихи:
Когда же она их прочла, Судья Ёсицунэ взял изголовье макура и вручил ей со словами:
— Пусть оно всегда будет с тобой.
И он произнес такие стихи:
