— Эй, братия! — гаркнул он. — Узнает ли кто из вас эту голову? Это голова вашего прославленного Какухана, а взял ее Ёсицунэ! Если есть среди вас его ученики, заберите ее и за него помолитесь!
С этими словами он швырнул голову вниз, в сугробы долины. И сказал один из монахов:
— Даже прославленный Какухан не справился с ним. Что же можем тогда сделать мы? Идзая, давайте вернемся к себе н снова обсудим все дело!
Никто не сказал на это: «Позор! Нападем на него и убьем!» Все сказали: «Правильно, так и сделаем».
Монахи побрели обратно в свой храм, а Таданобу, оставшись один, огляделся окрест н прислушался. Стонали и звали на помощь раненые, безгласно лежали хладные трупы убитых. Был вечер двадцатого числа, и наступила темнота, ибо луна всходила лишь перед самым утром. Накануне Таданобу твердо решил умереть, но, хоть и остался в живых, погибать здесь попусту он не собирался. Он снял шлем, подвесил его на тесемках к панцирю, связал узлом на макушке растрепавшиеся волосы, взял на плечо окровавленный меч и, обогнав монахов, направился к храму.
Увидев это, монахи наперебой завопили:
— Эй, кто там есть в храме! Мы разгромили Судью Ёсицунэ в горах и теперь он убегает в направлении храма! Беритесь за оружие, не упустите его!
Но подул ветер, поднялась ночная метель, и их никто не услышал.
Таданобу вступил в храм через Главные Ворота. По левую руку было большое строение, и была это обитель монаха по имени Ямасина-но Хогэн. Таданобу вошел и увидел, что ни в гостиной, ни в сторожке нет никого. Он прошел по веранде и заглянул в среднюю дверь. Там в просторной комнате восседали двое монахов и трое мальчиков-прислужников, а перед ними стояли блюда со всевозможными яствами и две-три фарфоровые бутылочки с сакэ, украшенные бумажными бантами и ромбами. Увидев это, Таданобу подумал: «Навряд ли они ожидают меня! Ждут они кого-то из монахов с победой, наверное, хозяина дома. А пировать-то здесь суждено чужому!» Подумав так, он с мечом на плече протопал по настилу веранды и, рявкнув: «Ага!», шагнул в помещение. Ну и перепугались монахи и мальчики! Они мигом рассыпались кто куда.
А Таданобу грузно уселся на лучшее место, придвинул к себе яства и принялся угощаться в свое удовольствие. Вдруг вдали раздались вопли врагов. Услышав их, Таданобу подумал: «Этак не годится. Бутылочка и чарочка глядят на меня, а время-то уходит». В выпивке он знал толк, а потому, ухвативши бутылочку за горло, сплеснул немного вина в сторону и опорожнил ее большими глотками. Затем, подсунув шлем под колено и нимало не беспокоясь, он склонился над огнем и стал греться. Весь день он топтался в тяжелых доспехах по снегу, да еще залил вином усталость после боя, и тепло сморило его. Он задремал и сквозь дрему слушал вопли подступавших врагов.
Но вот монахи подошли к дому вплотную и заорали:
— Эй, Судья Ёсицунэ, вы здесь? Уж теперь-то вам не скрыться! А ну выходите!
Таданобу, вздрогнув, проснулся, надел шлем и прикрыл огонь.
— А что вы стесняетесь? — отозвался он. — Входите сами сюда, ежели кто желает!
Тот, кто имел бы две жизни, вошел бы без колебаний. А монахи только шумели и суетились снаружи.
И сказал Ямасина-но Хогэн:
— Не позволю я, чтобы беглец с поля боя просидел всю ночь в моем доме! Коли нам повезет в этом деле, мы такие дома будем возводить хоть каждый день. Поджигайте, а как скоро он выскочит, стреляйте его на месте!
Таданобу, услышав это, подумал: «Будет досадно, ежели скажут потом, что это враги сожгли меня заживо. Пусть лучше скажут, что я сжег себя сам». Он схватил ширму, поджег ее и поднял огонь к потолку. Увидев это, монахи завопили:
— Ай-ай! Загорелось само! Стреляйте в него, как только он выйдет!
Они натянули луки, обнажили мечи, уставили алебарды и стали ждать.
А Таданобу, когда пожар разгорелся, как было ему по душе, вышел перед ними на веранду и произнес:
— Ну-ка, уймитесь, монахи, и слушайте меня! Вы полагаете, что я и вправду Судья Ёсицунэ? Нет, мой господин давно уже скрылся неведомо где. Я же всего лишь его верный вассал, и зовут меня Сато Сиробёэ Фудзивара Таданобу. И никому из вас не придется говорить про меня: я — де его убил, он-де его прикончил. Я сам вспорю себе живот. Возьмите мою голову и представьте Камакурскому Правителю.
С этими словами он выхватил короткий меч и сделал вид, будто всаживает его себе под левый бок, а на самом деле он всунул меч обратно в ножны, опрокинулся назад и вкатился в комнаты, бегом поднялся по лестнице к потолку и выглянул. Восточная сторона здания еще не загорелась. Ударом ноги он проломил сквозь потолок настил крыши, выскочил наружу и увидел: кругом поднимается дым и сыпятся искры. Обитель была возведена у среза холма, и расстояние между крышей и краем среза не превышало одного дзё.
— Коли суждено мне здесь не допрыгнуть и убиться, — сказал себе Таданобу, — значит, так уж суждено. Бодхисатва Хатиман, воззри на меня!
