И Катаока с совершенно серьезным видом принялся отбивать такт боевой стрелой по нижней части лука, припевая: «Мандзайраку, мандзайраку — радость на множество лет...» Бэнкэй танцевал и танцевал, а монахи глядели на него, не в силах повернуться и уйти. Но сколь ни забавно он танцевал, еще потешнее была песня, которую он повторял снова и снова:
Один из монахов, неизвестно кто, крикнул:
— Болван ты!
— Если есть у тебя что сказать, говори! — предложил Бэнкэй, и тут наступил вечер.
Когда сгустились сумерки, Судья Ёсицунэ сказал своим самураям:
— Жаль, что не удалось нам беззаботно угоститься вином и яствами, которыми одарил нас от чистого сердца Саэмон из храма Будды Грядущего. Может, кто из вас успел прихватить что-нибудь с собою? Тогда выкладывайте. Нам надлежит отдохнуть, прежде чем двинемся дальше.
Все сказали:
— Когда приблизился враг, мы кинулись бежать наперегонки, и никто ничем не запасся.
— Не очень-то вы предусмотрительны, — произнес Ёсицунэ. — А я прихватил только свою долю.
Им-то казалось, что побежали все разом, так когда успел господин их запастись едою? А Ёсицунэ уже извлек из-под панциря бумажный сверток, а в нем двадцать лепешек моти[246] в мандариновых листьях. Он подозвал Бэнкэй и сказал:
— Всем по одной.
Бэнкэй разложил лепешки на расстеленном кафтане, затем наломал веток дерева юдзуриха[247] и принялся откладывать на них одну лепешку за другой, приговаривая:
— Одну для будды Единого Пути Итидзё; одну для будды Прозрения Бодай; одну для бога Досодзина, охранителя дорог; и одну для защитника буддийского учении Сандзингохо, горного духа.
Он взглянул на оставшиеся лепешки. Их было шестнадцать. Людей тоже было шестнадцать. Он положил одну лепешку перед господином, четырнадцать роздал товарищам и объявил:
— Теперь осталась одна. Добавим ее к четырем для богов и будд и посчитаем, что эти пять достались мне.
Взысканные такой милостью господина, все воины с лепешками в руках громко восплакали.
— Сколь печален сей мир! — стенали они. — Во дни процветания, когда желал господин наш явить свою милость, то дарил нас за верность отменным доспехом либо резвым конем, а ныне рады тому мы, что пожаловал нас; он лепешкой! Сколь это печально!
И они омочили слезами рукава доспехов. Судья Ёсицунэ тоже пролил слезу. И Бэнкэй заплакал было навзрыд, но тут же сделал вид, будто все ему нипочем, и сказал так:
— Дураки вы, как можно рыдать оттого лишь, что кто-то принес подарки и вас оделил? Кто верен богам и буддам, того не одолеть никому! А думать лишь о своем спасении — разве это не значит отступить перед кем-то? Впрочем, жаль, что вы растерялись и бежали с пустыми руками. У меня же хоть и не много, но тоже есть кое-что в запасе.
С этими словами он вытащил двадцать лепешек. Господин кивнул благосклонно, а Бэнкэй уже преклонил перед, ним колени, извлек из-под панциря некий большой черный предмет и положил на снег. «Что такое?» — подумал Катаока, подошел и взглянул. Оказалось, что это бамбуковая фляга, полная вина. Между тем Бэнкэй вытащил из-за пазухи две глиняных чарки, поставил одну перед господином и трижды подряд ее наполнил. Затем он потряс флягу я сказал:
— Питухов много, а фляга одна. Вволю не будет. Ну, хоть понемножку.
Обнес по очереди товарищей, а тем, что осталось, три раза наполнил чарку для себя самого.
— Пусть хоть дождь, хоть ветер, а нам сегодня ночью и горя мало, — объявил он затем.
И эта ночь благополучно миновала.
Настало утро двадцать третьего числа двенадцатого месяца.
— Трудны эти горные тропы, — сказал Ёсицунэ. — Давайте спускаться к подножию.
Они покинули Вишневую долину Сакурадани, спустились к Северным холмам Кита-но ока, где храм Будды Грядущего, и выступили в долину Сигэми. Близко уж было отсюда до людских поселений, и уже стояли рядами убогие лачуги бедняков. Тогда вассалы сказали:
— Беглецам с поля боя опасно таскать на себе доспехи, хоть это им и в привычку. Такие доспехи можно достать где угодно. А сейчас нет ничего дороже жизни.
Под старым деревом в долине Сигэми одиннадцать из них бросили панцири и доспехи, и все стали прощаться, чтобы разойтись кто куда.
Ёсицунэ им сказал:
— В конце месяца муцуки или в начале кисараги будущего года я выступаю в край Осю. К этому времени надлежит нам встретиться в столице у перекрестка Первого проспекта и улицы Имадэгава.
