Он стоял на колене, опустив голову, как вдруг раздался отчаянный вопль: «Эйя! Эйя!» Это Бэнкэй, совершая ловкий прыжок на тот берег, запутался ногой в азалиях, проросших из трещины в скале, и обрушился в воду. Стремительный поток колотил его о камни. Река уносила его. Увидев это, Судья Ёсицунэ вскричал:
— Ах ты, сорвался все-таки!
Он схватил «медвежью лапу» и подбежал к краю воды. Бэнкая несло мимо, крутя и переворачивая. Ёсицунэ подцепил его за наспинную пластину панциря и потащил к себе.
— Видел кто-нибудь что-либо подобное? — произнес он.
Подбежал Исэ Сабуро и ухватился за рукоять «медвежьей лапы». Судья Ёсицунэ стоял и смотрел, как огромного монаха в полном боевом снаряжении подвесили на «медвежьей лапе» в воздухе. Вода с него стекала ручьями. Затем его рывком выбросили на берег. Спасенный от верной гибели Бэнкэй, жалко хихикая, предстал перед господином.
Судья Ёсицунэ оглядел его и произнес с отвращением:
— Ну что? Сладка ли доля отъявленного болтуна?
Бэнкэй ответил на это игриво:
— Ошибки случаются. Говорят, иной раз плошал и сам Конфуций.
Все снова двинулись в путь, а Бэнкэй задержался и подошел к бамбукам. Присев на корточки перед тремя бамбуковыми стволами, он обнажил свой меч «Иватоси» — «Пронзатель Скал» и обратился к ним, словно к людям, с такой прочувствованной речью:
— Бамбук — живое существо, и я тоже живой человек. У бамбука есть корень, и, когда приходит веселая зеленая весна, от него вновь у всех на глазах поднимается росток. А у нас ведется не так: коль мы раз умираем, то второй раз не возвращаемся к жизни. Мне жаль рубить вас, бамбуки, но что поделать, иначе погибнем мы!
И он их срубил, завалил комли снегом, а верхушки с листвой выставил над волнами реки.
Нагнав Судью Ёсицунэ, он сказал:
— Я там подправил немного наши следы.
Судья Ёсицунэ оглянулся. Позади с грохотом катились воды горного потока. Дела древних лет пришли ему на память, и он произнес с большим чувством:
— Кётёку, возлюбивший песню, плыл в лодке, опрокинулся и утонул. Хотё, возлюбивший флейту, плыл на бамбуковом стволе, перевернулся и утонул. Чжоуский Му-ван взобрался на стену и вознесся к небесам. Чжан Бован в древности переплыл на бревне Великое море. А я, Ёсицунэ, ныне переправился через горный поток на листьях бамбука!
Они поднимались в гору и вскоре очутились в рассеяние, защищенной от ветра. И сказал Ёсицунэ:
— Аварэ, отменное место! Здесь будем ждать врага. Если враг с ходу перейдет поток, будем расстреливать его сверху вниз, а когда кончатся стрелы, вспорем себе живо ты. Есдн же эти мерзавцы переправиться не смогут, мы! проводим их восвояси насмешками.
А монахи уже тут как тут, подступили к реке.
— Неужели здесь можно перейти? Да тут нипочем не переправиться! — закричали они и отчаянно забранились.
— Каков бы он ни был, этот Судья Ёсицунэ, — сказал тоща Дзибу-но Хогэн, — он все-таки человек, а не злой дух. Значит, должно быть здесь место, где можно переправиться. — Он внимательно огляделся и заметил склоненные над водой бамбуки. — Ну вот, так я и знал! Они хватались за эти вон стволы и переходили! Это каждый может. Давайте сюда, братья!
И вот три монаха с вычерненными зубами, в панцирях с полным прикладом, при копьях и алебардах за поясом взялись за руки, рванулись вперед с лихими воплями и прыгнули. Они ухватились за верхушки бамбуковых стволов и с криком «Эйтц!» попытались подтянуться, но ведь Бэнкэй только что срубил эти стволы под корень, и монахов накрыло с головой, понесло и ударило о камни, и больше их не было видно. Прахом легли они в водяную могилу. А когда на том берегу, высоко на склоне горы, дружным хохотом разразились шестнадцать воинов, братия только подавленно молчала.
Потом Преподобный Хитака сказал:
— Это дело рук дурака по имени Бэнкэй. И дураками мы будем, если останемся здесь еще хоть недолго. А если идти вверх по течению в обход, на это уйдет несколько дней. Давайте лучше вернемся в храм и все хорошенько обсудим.
Никто не сказал на это: «Стыдно! Один за другим прыгнем в реку и умрем!» Все сказали: «Правильно, так и сделаем». И они повернули назад по собственному следу.
Увидев это, Судья Ёсицунэ подозвал к себе Катаоку и сказал ему:
— Окликни ёсиноских монахов и передай: «Ёсицунэ-де признателен им, что проводили его столь далеко, хоть и не сумели переправиться за ним через реку». Это им на будущие времена.
Катаока наложил на свой лук нелакированного дерева огромную гудящую стрелу, выстрелил через ущелье и крикнул:
— Слушайте слово господина! Слушайте слово господина!
Но монахи убеждали, словно бы не слыша.
Тогда Бэнкэй в промокших насквозь доспехах взгромоздился на поваленное дерево и заорал им вслед:
— Если кто-либо из вас наставлен в искусствах, глядите сюда! Бэнкэй, знаменитый в Западном храме на горе Хиэй, исполнит танец рамбёси[245]!
Услыша это, монахи приостановились. «Давайте посмотрим», — сказали одни. «Нечего нам смотреть!» — возразили другие. Бэнкэй произнес:
— Играй, Катаока!
