А Широнин, шагая рядом с Канунниковым, с удовлетворением и гордостью думал. «Черт возьми, не так уж он, Широнин, и стар — всего тридцать три года, а поди ж ты, уже офицерами стали его ученики». И вспоминая то же, что вспоминал лейтенант, — школу, пионерские походы, экскурсии, взыскательно сейчас спрашивал сам себя: а дал ли он им, выходившим на жизненный путь, все, что понадобится на этом пути, подготовил ли их к любым испытаниям? И теперь, на войне, с расстояния в шесть-семь прошедших лет он как бы заново осознавал и оценивал великий смысл и значение каждого слова, с которым обращается учитель к своим ученикам.
Разговаривая об общих знакомых, о родном городе, подошли к машине. Ее кузов был доверху наполнен попарно связанными лыжами.
— Вот мое хозяйство, Леня, — кивнул Широнин на лыжи и почему-то огорченно махнул рукой.
— Так вы в лыжном батальоне, Петр Николаевич?
— В лыжном, — нахмурился Широнин.
— Да что такое, не нравится, что ли?
— Как тебе сказать. Знаешь, сам увлекался я когда-то этим делом, да вот только здесь, на юге, оно не ладится. Видишь же, какая погода, оттепель за оттепелью. А ведь впереди не карельские леса, а Украина. Хоть бы поскорей расформировали.
— А что, и это предполагаете?
— Да ведь чего другого ждать? Ну, еще месяц-полтора, а там и весна… Эх, завидую тебе, откровенно говоря! Ты куда с ротой направляешься?
Лейтенант назвал населенный пункт.
— Так это же к гвардейцам! — обрадовался Широнин. — Мы им тоже приданы. Славная дивизия. Она еще под Москвой гвардейской стала. — И добавил с улыбкой, смотря, как дюжий Чертенков легко плечом поддернул перекосившийся бок машины и с помощью товарищей выровнял ее: — Что ж, пополнение ведешь, по всему видно, хорошее, бравое! А шинельки-то, шинельки какие новые на всех!
Колеса, забуксовавшие в колдобине и разметавшие снег до самой земли, теперь стояли на колее. Надо было расставаться.
Широнин снова порывисто и по-мужски неловко привлек Канунникова к себе, обнял.
— Встретимся, Леня. С плацдарма нам вместе двигаться.
— Вы думаете, что и нас на плацдарм, Петр Николаевич?
— А куда же! Слышали сводку?
— Слышали сегодня в Самарине. Наступление и на Северном Кавказе.
— То-то. Всюду начинается. Значит, и наш час подходит. А вы — раз к гвардейцам, значит на плацдарм. — Широнин сел в кабину и, прежде чем захлопнуть дверку, еще раз поблагодарил всех.
— Ну, спасибо будущим гвардейцам.
— Не за что, товарищ лейтенант. Дело нехитрое.
— Товарищ лейтенант, а что там, на западе? Может, вы знаете? — спохватился Павлов.
Но машина уже тронулась с места. Широнин высунул голову из кабинки, на ходу что-то крикнул в ответ.
— Что он сказал, а?
— Кто слышал? — заинтересованно стали переспрашивать друг друга.
— Что-то такое непонятное… трепотания…что ли?
— Трепотня и далее, — с обычной бойкой сообразительностью расшифровал Торопов. — Так, что ли, товарищ лейтенант?
— Триполитания, — догадался и объяснил Канунников. — Там их, союзников, патрули действуют в Триполитаним… это страна такая в Африке.
— Я же про то и говорю! — невозмутимо выкрутился Торопов под смех солдат.
Уже с шоссе Канунников долго следил за тем, как по заснеженной степи бежал, все уменьшаясь и уменьшаясь, широнинский грузовичок.
А Широнин торопил водителя. Хотелось обрадовать товарищей долгожданной новостью: шло подкрепление, значит, близится день наступления, близится битва за освобождение Украины.
Есть люди, которых как бы и куда бы ни бросала судьба, они все равно на всю жизнь сохраняют привязанность к тому городу, где родились и выросли, и всегда с особой гордостью подчеркивают это. И пусть этот город будет совсем небольшой, пусть он помечен на карте крохотным кружочком, для тебя он всегда значителен, для тебя он всегда огромен, ибо ты украсил его воистину сказочно — украсил волнующей памятью о проведенном здесь детстве, о материнской ласке, о своей первой любви, о том дне, когда впервые перешел с отцовского хлеба на хлеб, заработанный своими руками. Сколько бы нового ни приносило время, для тебя это новое становится всего понятней и убедительней на живом примере родного города, и, право же, это неплохо, если такая привязанность не заслоняет всего остального. Думается даже, что и самое высокое, самое благородное чувство, чувство любви ко всей своей родине, с наибольшей полнотой и силой свойственно именно таким людям. Да и может ли быть иначе, может ли тот, кого не хватило на малое, мечтать о том, чтобы подняться сердцем к неизмеримо большему?!
…Широнин любил свой Кирс. В прошлом захолустный поселок, затерявшийся в лесах, в двухстах километрах от Вятки, он в советское время стал городом. Здесь полвека на старом металлургическом заводике слесарили отец Николай Никитич и все дядья, здесь полвека проработали дед Никита Прокофьевич и прадед.
