Северо-восточная часть края, где расположен Кирс, прилегает к предгорьям западного склона Уральского хребта, и Широнин с детства с затаенным вниманием слушал сказы о башковитом и сметливом уральском мастеровом люде, привык гордиться им. Славился своими умельцами и кирсовский завод. Правда, производство на нем велось допотопными, демидовскими методами, но железо он выпускал на диво чистое, мягкое, благо работал на легкоплавких омутнинских рудах.
Подрастал Широнин, и вскоре и другая слава взволновала подростка. Недаром на глазах Петра отец ремонтировал пушки и ружья для партизанских отрядов. Это была слава оружия, поднятого революцией во имя счастья народа, слава подвига во имя народа.
Николай Никитич не раз сурово покрикивал на сына, мастерившего какой-нибудь самопал:
— Ты себе голову этим не забивай. Дойдет черед и до тебя… не спеши, твое дело учиться.
— Учиться… когда ни книг, ни тетрадей, ни чернил… С клюквенным соком многому не научишься.
— А вы разве клюквенным пишете?
— А каким же?
— Вот недотепы! Пишите черничным… Черничный и гуще и темней!
Ученье требовало много упорства и позже. Закончив пять классов, Петр поступил в фабзавуч, а он находился в Лесковском поселке, в тридцати шести километрах от Кирса. Денег в семье было маловато. Не раз Широниным приходилось задумываться, чем оплатить угол, который снимал Петр на частной квартире в Лесковском, чем оплатить харчи.
Когда сын гостил на праздниках дома, Николай Никитич, провожая его в обратный путь, укладывал ему в сумку свои слесарные изделия — дверные задвижки, заслонки для дымоходов, оконные шпингалеты и крючки.
— Ну, прокормишься этим месяц?
— Авось, прокормлюсь. Ботинки вот только сбились… новые бы надо.
Ну, что с тобой поделаешь, ладно уж, вот тебе и на ботинки, — отец бросал ему в сумку несколько хитроумных, с особым секретом замков. — Мастерил для матери, хотела она продать — на телку деньги собирает, ну уж пока по боку телку. Ботинки нужней.
Тяжелая сумка оттягивала плечи, и хотя позвякивало в ней всего-навсего железо, Петр веселел и не спеша шагал лесными дорогами в Лесковское. А если по пути удавалось собрать со стволов пихты изрядное количество ароматной живицы — ее охотно принимали в заготпункте, то он и совсем уверенно смотрел в свой завтрашний день.
И вот закончен фабзавуч. Петр — столяр-краснодеревщик девятого разряда. Теперь бы обратно в Кирс, на завод. Но ошеломила неожиданная весть — кирсовский завод наряду со многими другими уральскими заводами остановлен, поставлен на консервацию. Это было сделано не без злого умысла врагов, орудовавших тогда в органах ВСНХ. Им хотелось распылить пролетариат Урала, лишить его перспектив, подорвать его сплоченность.
К чему же мог приложить Петр свои охочие к труду руки, если без дела сидели по домам даже старые и опытные заводские мастера? Широнин уехал на поиски работы в другие города. Много изъездил он краев. Он видел свою огромную отчизну в годы, когда она начинала великий разбег к историческому скачку — превращению в могучую индустриально-колхозную державу. Он видел, как рос Днепрогэс, как поднимались стены тракторных заводов. Он сам помогал рождению этих гигантов.
Как-то в одном из городов его разыскало письмо родных. Они сообщали, что кирсовский завод тоже реконструируется. Вместо демидовского типа плотин, дававших заводу водную энергию, сооружена электростанция. К городу подводится железная дорога, и ветка Яр — Фосфоритная пройдет дальше, в самый глухой медвежий угол края, где найдены богатые запасы отличнейших фосфоритов.
Широнина потянуло в родные места.
Николай Никитич с затаенной гордостью смотрел на приехавшего сына. Петро покидал Кирс неоперившимся птенцом, но крылья крепнут в полете, и возвратился он возмужавшим, хватким к любому делу, начитанным комсомольцем. За плечами была большая школа жизни. Видно, впрок пошел зачин — отцовские шпингалеты и заслонки, которые помогли сыну в первые годы его учения.
Петр поступил в школу инструктором по труду и одновременно стал учиться в педагогическом техникуме.
Через три года он преподавал историю. Что побудило Широнина выбрать именно этот предмет? Может быть, то волнующее сопоставление старины и нови, которое делало в эту пору столь ощутимым убыстряющийся полет времени над страной? Разве не об этом стремительном ускорении времени свидетельствовал каждой своей улицей и захолустный Кирс — по годам ровесник Петербурга, Кирс, встряхнутый и преображенный великим переломом. Разве не об этом же говорил тот факт, что расположенные поблизости Березовские Починки, куда в свое время царским правительством был сослан Короленко, и Нулинск, где был в ссылке Дзержинский, стали строительными площадками для предприятий, немыслимых ранее в этих таежных лесах? Наконец, разве не в этом же ускорении времени убеждало все то, что пришлось Широнину увидеть в стране в годы его отлучки из Кирса?
