— Потому… что мой муж… меня… не желает.
Замирает аттабей. Смеется. Еще сильнее начинает плакать жена.
— Глупая женщина… — выдыхает он.
Целует соленые губы. Глаза. Щеки. Опускается к шее. Вдыхает запах юного тела, от которого кружится голова. Но он не торопится. Сдерживает себя. Ласкает гладкую как шелк кожу. Прикасается губами к ладоням, покрытым узорами хны. Он осушает слезы и заставляет жену улыбнуться. И ахнуть. И глубоко вздохнуть…
…А потом, когда она забывается сном в его объятиях, Карим перебирает густые волосы и впервые за долгое время чувствует, что он больше не одинок. А губы шепчут:
— Мое сокровище. Мой цветок пустыни.
…Одиноко было Льву охранять белокаменный город. Слонялся он вокруг стен. Побеждал врагов. Но не знало его сердце покоя. И однажды Лев обратился к Луне:
— Скажи, вечно ли мне ходить одиноким?
И Луна улыбнулась Льву. Бросила она на песок свой серебряный луч. И из него появился цветок, краше которого не было на всем белом свете. Листья его были тонкими и нежными. Бутон хрупким и светлым, как лунный свет. Но когда распустился цветок, аромат его наполнил всю пустыню нежностью.
Покорился и Лев. Лег рядом с цветком. Вдохнул поглубже запах. Закрыл глаза. И понял, что больше никогда не будет одинок.
— Береги его, — прошептала Луна. — Мой дар хрупок. Его легко сломать. Но если ты будешь терпелив и заботлив, то он будет расцветать для тебя каждую ночь. И однажды раскроет тебе все свои секреты…
— Я буду беречь его, — пообещал хранитель города.
Так Пустынный Лев обрел свой цветок.
…Говорят, однажды Луна уронила свои слезы в пустыню. Они оказались так солоны, что пронзили пески и слились с подземными реками, что дают начало всем оазисам пустыни. Слезы оставили пути для воды. И в ночь полнолуния, когда свет звезд меркнет по сравнению с сиянием повелительницы Небес, сквозь пески прорастают цветы. Они свежи и хрупки. Аромат их нежен и тонок. Но старые караванщики знают, если долго копать песок вокруг цветка, можно добраться до воды. А если сорвать один только листик, он утолит жажду на долгие часы. Но горе тому, кто уничтожит Цветок пустыни. Отвернется от него Луна, Небеса останутся глухи к молитвам, а пески занесут его тело…
…Темна ночь пустыни. Прохладна. Царствует на небе луна. Заглядывает в окна. Узнает чужие секреты. И никогда не расскажет, что видит…
…Пальцы аттабея скользят по коже, выводят узоры на спине. Они нежны. Кто бы мог подумать, что пальцы мужчины могут дарить такую ласку.
— Ты дружила с сестрами?
Он вглядывается в мое лицо, будто ищет ответ. И наверняка найдет, ведь повелитель Аль-Хруса проницателен и умен. Ему не стоит врать, как и не договаривать. Он все равно узнает правду, так лучше уж от меня.
— Нет, моя мать… Ее сторонились в доме. Она стала третьей женой отца. И до меня несколько раз уже вынашивала детей. Они не выживали… — Проклятая. Больная. Ущербная. Ядовитый шепот полз по дому, отравляя не только ее жизнь, но и мою. — Я — единственная, кто выжил. После меня она так и не смогла понести снова. Другие женщины боялись, что ее болезнь может им передаться. Она почти не покидала нашу комнату.
Говорить правду сложно. Кажется, что от любого слова его взгляд изменится. На меня никто и никогда так не смотрел. Как на дорогую ткань, которую нельзя трогать, чтобы не испортить. Иногда отец смотрел похожим взглядом на Гульфию — она всегда была его любимицей — но на меня никогда. А аттабей смотрит. И мне хочется, чтобы смотрел всегда. Именно так.
От его взгляда внутри становится тепло, а иногда жарко. Но жар не сжигает. Наоборот. Он дает силы. Словно наполняет жизнью. И мне хочется дать мужу что-то взамен. Но все, что я могу — отвечать на вопросы.
— Тебя тоже сторонились? — его ладонь ложится на щеку, кончики пальцев убирают волосы от глаз. Мои волосы всегда были непокорными, то свивались в кудри, то вдруг ложились волнами. К тому же цвет их не благородно-черный, а невнятно-коричневый. Кому понравятся такие?
— Да. Сначала я не понимала, почему. Хотела играть с сестрами. Но их забирали матери. А я оставалась одна.
Вспоминать о детстве неприятно. О слезах, пролитых в саду. Мама не любила, когда я плачу. Она давно привыкла сносить все невзгоды молча, без слез и жалоб. И я уходила в сад, пряталась там и ревела столько, сколько могла. А потом, когда поняла, что никогда не займу свое место в семье, стала играть там же.
— А отец?
Отец. Мы видели его нечасто. Он всегда занимался делами, а в ту часть дома, что отводилась под лавку, ходить запрещалось. Гульфия иногда ходила, но ей всегда разрешалось больше, чем остальным. Иногда отец появлялся на женской половине. С подарками. Кусками тканей или сладостями. Он садился на подушки, подзывал нас и спрашивал, как прошел день. Послушны ли мы? Помогаем ли по дому? Он рассказывал о разных тканях, и для чего их лучше применять. А иногда говорил о других странах, где ему довелось побывать. И эти истории были куда интереснее сказок, которые рассказывала старая няня.
— Он любит Гульфию — его старшую дочь от второй жены. Она красивая. Ее все любят.