Но не тут-то было! Шестнадцать часов (число «шестнадцать», казалось Моделю, он запомнит до гроба) советский танк, как грозный мститель, носился по городу, занятому немецкими войсками, огнем и гусеницами наводил панику на солдат фюрера. Шестнадцать часов! В конце концов экипаж танка погиб в неравной схватке. Погиб в бою. Ему доложили фамилии русских: коммунист лейтенант П. Н. Рак, комсомольцы гвардии сержанты А. А. Петряев и А. И. Данилов.
Командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Вальтер Модель сидел и с тупым удивлением смотрел на листок, на котором были написаны имена трех русских танкистов.
Еще весной прошлого года, когда он командовал 9-й армией на берегах Северного Донца и когда осуществляли наступательный план «Пантера» (Модель кисло усмехнулся: «Любит фюрер зоологические названия»), и потом, во время Курского сражения, было достаточно примеров мужества, стойкости, самоотверженности русских солдат.
Но эпизод в Борисове его особенно поразил.
И к генерал-фельдмаршалу возвращались крамольные сомнения в благополучном для Германии исходе войны. Пожалуй, впереди только мрак и отчаяние!
Мрак и отчаяние!
Он тогда еще не знал, что пройдет совсем немного дней — и его, как невыполнившего приказ задержать русских, отстранят от занимаемой должности, как Буша, и он уедет командовать войсками западного фронта вместо фельдмаршала Клюге и будет воевать в районе Арнема, разгромит 1-ю английскую воздушно-десантную дивизию, будет успешно наступать в Арденнах и благодарить своего немецкого бога, который перебросил его с востока на запад. Позднее наступит час — и он достанет из кобуры теплый пистолет, прошепчет пересохшими, непослушными губами: «Дайте мне в собственность место для гроба!» — и всунет в рот вороненое дуло...
Он тогда еще ничего этого не знал.
Но чувствовал, что впереди только мрак и отчаяние.
О том, что в немецких войсках, действующих против его фронта, произошла замена командующего, Константин Константинович Рокоссовский узнал уже на второй день. Но это событие он не отнес к особо важным. В конце концов какая разница, кто там командует: генерал- фельдмаршал Буш или генерал-фельдмаршал Модель! Все равно они не повернут ход войны вспять.
Таково объективное положение вещей.
В лесах под Минском одичало блуждали окруженные немецкие дивизии. Уже не хватало молоденьких березок, чтобы наспех сколачивать кресты на солдатских могилах.
Выходили из дремучих чащ на шоссе, стояли голодные, изможденные, с листовками-пропусками в руках, с привычными и для них, и для нас паролем:
«Гитлер капут!»
***
Рокоссовский не ошибся, твердо отстаивая свой план наступления. Свидетельством того были успешные действия его фронта, продвинувшегося на 600 километров.
Не ошибся и Верховный Главнокомандующий, поверив, что настойчивость командующего фронтом не упрямство, а результат твердой убежденности в своей правоте.
Где прошло твое детство, дорогой читатель?
В смоленских, новгородских или орловских благословенных местах — на священной земле наших предков?
Под безмятежными лазоревыми небесами юга, где высятся изящные кипарисы и шуршат длиннополосой листвой благородные пальмы?
Или среди чистоструйных речушек, изумрудных заливных лугов и дубовых рощ Белоруссии?
Или в суровых краях Севера?
В многолюдном ли городе, среди его блеска, суеты и грохота?
Или в маленькой деревушке в три избы?
...Все равно. Навсегда, на всю жизнь, тебе будет дорого то место на земле, и память о нем навсегда сохранится в твоем сердце.
...Рокоссовский медленно поднялся по металлической лестнице на верхушку высокой заводской трубы, где был оборудован артиллерийский наблюдательный пункт. Поодаль, за Вислой, в багрово-черных зловещих клубах дыма, в грохоте артиллерийских разрывов сражалась восставшая Варшава.
Моросил мелкий, по-осеннему противный дождь. Сырой ветер зло бил по лицу. Вздрагивала и слегка покачивалась труба.
Но Рокоссовский ничего не замечал: ни дождя, ни ветра, ни покачивания трубы. Он стоял молча, крепко, до боли, прижав к лицу артиллерийский бинокль. И смотрел, смотрел...
Там, за свинцово-темной Вислой, был не просто прекрасный город, один из самых прославленных и древних городов Европы, не только вольнолюбивая столица многострадальной Польши. Там была Варшава — город его детства, отрочества, юности, город, с которым связана такая тяжелая и такая замечательная пора его жизни! Мальчишкой бродил он запутанными переулками ее окраин, по стертым камням Старого Мяста, замирал у ее святынь, стоял на Маршалковской, оглушенный ее блеском и роскошью.
И эта Варшава умирала. Гибли в неравном бою с гитлеровцами варшавяне. Рушились здания и мосты, которые он юношей одевал в гранит.
Долгой была их разлука — человека и города. И вот спустя тридцать лет он снова видит Варшаву. Как мучительно тяжело! Никогда в его сердце с такой силой не боролись противоречивые чувства: и жалость, и гнев, и боль беспомощности... Надо спасать Варшаву, спасать сотни тысяч людей, гибнущих под огнем озверевших оккупантов!
Но что он может сделать?
