Туркменский каюк, нанятый в Чарджоу за два полуимпериала, долго поднимался вверх по Амударье. Наконец показалась пристань под высоким берегом. Сарай почти полностью обезлюдел. Лишь в отдельных домах теплилась жизнь. Представители старой власти куда-то исчезли, новую ещё не назначили. Тимур бросился в летнюю резиденцию эмира. В ней – ни жильцов, ни служителей. Каких-либо следов Мариам и детей, Якуба обнаружить не удалось. В конце концов нашлись свидетели массового бегства жителей в Афганистан. Погнали их слухи о зверствах красных бойцов Фрунзе и бухарских повстанцев в отношении имущих. А здесь все были зажиточными. В последние годы наехало много знати. В конце лета амлекдар получил предписание Сейида эвакуировать за реку все ценные вещи, проживающую здесь родню эмира и его гостей. Кто-то видел, как «китаянка» с детьми, с чёрноликим слугой, взошла на борт каюка. При слове «китаянка» сердце Тимура упало. Где искать родных?
Искандеров в растерянности, не зная, что предпринять, поселился в покинутом доме. По утрам выходил к реке и долго смотрел в сторону заснеженных вершин Гиндукуша, окаймляющего с полуденной стороны долину Амударьи. Медленно двигались воды великой реки, молчали бесчисленные зелёные острова между извилистых рукавов. Над одном из них, вытянутом вдоль реки на несколько миль, вились дымы. Там, говорили, таятся
Такая оказия случилась. Посыльный каюк эмира доставил Тимура к Афганскому берегу. В крепости Кызылкала Искандеров заночевал, к вечеру второго дня достиг летней резиденции кабульских владык в окрестностях Ханабада. Там нашёл всех своих, опекаемых Якубом.
Жена ведёт себя сдержанно, а слёзы текут ручьём из «китайских» глаз на увядшем смуглом лице. Девочки, по глазкам тоже «китаёзки», не скрывают радости. А вот сын… Тимур Искандер оглы не сразу узнаёт в высоком подростке Искандера Младшего. Сын держится отчуждённо. Что с ним? Во всём облике – признаки раннего развития, в том числе на верхней губе, но особенно в оценивающем взгляде «золотых» (говорила бабушка Фатима) глаз, доставшихся ему от персидских и славянских предков.
Вечером, когда отец и сын случайно отделились от других домашних, Искандер ни с того, ни с сего, как ребёнок (решил сначала Тимур), спросил: «Отец, почему ты не генерал?» – Долгая пауза, наконец, родитель находит слова, пытаясь отделаться шуткой: «Я, к твоему сведению, полный генерал среди писателей. Меня, видишь ли, таковым признают, считают поэтом довольно высокого ранга. Я не мечтал о карьере военного». – Опять пауза, прерванная сыном: «Жаль. А при дворе ты мог бы что-нибудь делать?» – «Могу ли я быть придворным поэтом? Э то тебя интересует? Вряд ли… Нет. Точно нет! Я могу любить человека, всё равно, лодочник ли он на реке, старый слуга или сам эмир. Кстати, наш эмир мне люб, как говорят русские. Всякий из людей может стать героем моего сочинения. Но изо дня в день петь двору и воспевать двор за приглашение к столу! Нет уж, уволь, не по мне это».
