Скажи, что будешь помнить полностью

Закрываю окно с информацией на Дрикса. Я уже пролистала страницы, пробежала глазами полицейские рапорты, рекомендации окружного прокурора и задержалась на отчетах психолога, составленных по результатам наблюдений за Дриксом в центре содержания несовершеннолетних правонарушителей.

Не стану врать, я любопытна, но, учитывая произошедшие с ним перемены, Дрикс наверняка излил душу на сеансах терапии, и чтение этих заметок, даже если они предназначались для моего отца, было бы нарушением его частной жизни.

Наматываю локон на палец и тяну. Больно, но боль внутри рвет сильнее. Меня использовали. Использовали мои собственные родители.

Дрикс прав, я в ловушке. Я – марионетка. Я не только не представляла, что меня двигают по сцене, но еще и обнаружила, что то сжимающее ощущение в легких связано с нитями, которые душат меня.

Впереди год учебы в школе. Четыре года в колледже. Голова гудит. Я закрываю лицо руками. Сколько принятых мною решений были по-настоящему моими? Или мною манипулировали всю жизнь?

У тебя хорошо получается в стрельбе из лука, но, может быть, попробуешь силы в балете?

«Бета-клуб» – это, конечно, большая честь, но не думаешь ли ты, что потратишь время с большей пользой, если займешься рисованием? Ты такая приятная девушка, а не хочешь ли помочь нам с кампанией?

Ты молодец, что слушаешь нас. Мы любим тебя, Элль. Любим и гордимся тобой.

Любили? Гордились? Может, меня любят, только когда я успешна? Почему-то мне всегда казалось, что это именно так. Я хочу их любви. Мне нужна их любовь, но сколько она стоит? Мне она стоила меня.

Я вздрагиваю – боль прокатывается по всему телу, – и я раскачиваюсь, пытаясь облегчить ее, но становится только хуже.

Знаю, мой зов канет в черную дыру сообщений, но все равно отправляю, потому что мне нужно, чтобы меня услышали. Пусть даже только я сама. Меня использовали.

Использовали меня. Свою дочь. Сделали меня пешкой в их чертовой шахматной игре.

Звонит сотовый, и сердце запинается. Отвечаю сразу же.

– Генри?

– Что случилось? – быстро спрашивает он.

– Ты где?

– Пока еще на базе. Задержались из-за перебоев в работе оборудования на транспорте. Сколько еще простоим, не знаю, но это неважно. Говори.

Говори. Сколько лет мы говорим друг с другом. Он пытается спасти меня из моего защищенного со всех сторон дома. Я пытаюсь убедить его вернуться домой.

– Что ты наделал? Когда поругался с папой и ушел, что ты сделал?

Молчание. Я так устала от людей, которые думают, что я не в состоянии справиться с реальным миром. Пока что придуманный мир был жестоким. Реальный не может быть хуже.

– Говори, или я даю отбой.

– Я сделал то, что и предсказали твои родители, – отвечает наконец Генри.

– Что это значит?

На линии потрескивание. Я смотрю на экран, проверяю, есть ли еще связь.

– Генри.

– Не хочу тебя огорчать. – Ровный, спокойный голос принадлежит не солдату, а усталому мальчишке.

– Ты и не огорчишь.

Потрескивание в трубке, и я смотрю на экран – не прервалась ли связь.

– Я облажался, Элль.

Вздыхаю:

– Я тоже. Может, мне нужно знать, что я в этом не одинока. – Снова молчание, и я мысленно подталкиваю его. – Пожалуйста.

– После того как мама с папой умерли, я доверился твоим родителям. Верил всему, что они говорили. Твой отец был для меня богом. Вырвался из нашего городишки. Вырвался из бедности. Твой отец вырвался, а мой – нет. У вас мне было хорошо. Конечно, я скучал по папе и маме, но знал, что если буду слушаться твоего отца, то достигну успехов, как и он.

Так я и сделал. Пошел в колледж, готовился к поступлению в юридическую школу, проходил практику, хотя меня это и не интересовало. Стал каким-то зомби, все решения за меня принимали твои родители. А потом… Однажды я проснулся, посмотрел в зеркало, и то, что я там увидел, мне не понравилось. Но я не знал, как это изменить. Не знал, что делать.

Генри даже подумать не может, как знакомо мне это чувство.

– Я был глубоко несчастен, опустошен. В моей душе словно образовалась холодная и мрачная дыра, и я хотел лишь одного: заполнить ее. Откуда она взялась? Я не понимал, потому что, если не считать потери родителей, у меня было все.

Почти против желания все же спрашиваю.

– И чем ты ее заполнял?

Он вздыхает:

– Наркотиками.

На сердце так больно, что я закрываю глаза.

– Мне так жаль.

– И мне тоже. Я как будто потерялся.

– Папа и мама злились на тебя?

– И да, и нет. Они, конечно, огорчились, но помогали и поддерживали. Оказывается, они не выпускали меня из поля зрения и узнали о моей проблеме. Ближе к концу семестра прилетел твой отец. Сказал, что забирает меня на лето домой и оплатит курс реабилитации. Первые недели я провел в частной клинике, а потом, уже дома, мной занимался частный психолог.