– В последние недели и месяцы я стремлюсь к жизненным целям, которые важны мне, но не вам. Всю мою жизнь вы с мамой подталкивали и склоняли меня к некоей деятельности и требовали от меня совершенства. Вы даже не подумали, что, может быть, именно повышенные требования и ожидания и стали причиной моих постоянных неудач.
– Не передергивай. Если мы хотим лучшего для тебя, это не означает, что мы плохие родители.
– Лучшего для меня? Раз за разом толкать меня то в одно, то в другое, а потом, когда что-то не ладилось, вытягивать оттуда, – это лучшее? Неудивительно, что я чувствовала себя постоянной неудачницей и не могла даже помыслить о том, чтобы сравниться с тобой и мамой.
– А чего ты ожидала? Что мы станем платить за что-то, в чем ты весьма посредственна?
– Да! Именно так вы и должны были поступить, если мне это нравилось. Смысл жизни – а уж тем более детства – не в том, чтобы быть лучшим. Вы должны были дать мне больше свободы, больше возможностей открыть мир и понять себя и не давить, не требовать сразу же успеха в каждом деле, за которое я бралась. Неужели ты не видишь, чему твоя программа научила Дрикса? Она показала, что ошибиться, оступиться – это нормально, потому что на ошибках учатся, что мир принимает исправившегося после падения и дает ему второй шанс. Если ты так веришь в программу, что готов рисковать его жизнью, то почему не даешь такой же второй шанс мне или Генри? Почему мы всегда должны становиться лучшими с первого раза?
Кровь отливает от лица, и отец, бледнея, старится на десятки лет прямо у меня на глазах, а мое сердце наполняет жалость.
– Позвони. Спасая одного, ты спасаешь многих, потому что тогда каждый осознает, что его собственная жизнь тоже что-то значит. И тогда жизнь обретает ценность.
Он медленно качает головой:
– Извини. Не могу.
– Позвони, или позвоню я.
– Тебя никто не примет всерьез, а твой рассказ сочтут плодом воображения не слишком умного подростка.
Сколько раз меня называли папиной дочкой, и я всегда принимала это как комплимент. Думала, люди имеют в виду сострадательность и сочувствие к нуждающимся. А может, они хотели сказать что-то другое?
Прямо сейчас я именно папина дочка, расчетливая и практичная.
– Я не буду звонить в полицию. Я позвоню в газеты и на телевидение и отправлю им файл, доказывающий невиновность Дрикса. Я также расскажу, что ты все время знал о его невиновности и ничего не предпринял. Думай побыстрее, потому что вся информация у меня есть, и я выполню обещание. Ты можешь отправить меня в комнату, можешь забрать ноутбук и телефон, можешь помешать спасти Дрикса сегодня, но обещаю, что разрушу твою карьеру, если ты не позвонишь сейчас в полицию.
Я прыгаю на землю и качусь. Второй выстрел, и пуля взрывает землю рядом со мной. Я уже на ногах и бегу в рощу. Третий выстрел. Кора разлетается кусочками, ствол щепками, а щеки шипами впиваются в лицо. Сильное жжение, кровь, но это лучше, чем дырка в голове.
– Вернись! – кричит Джереми. – Не прячься! Не трусь!
Но я бегу.
– Могу продолжить у тебя дома! С твоей сестрой!
Останавливаюсь. Воздух вылетает изо рта короткими, быстрыми выдохами. Надо как-то выбираться, потому что так просто сукин сын не уйдет. Пока не ранит или не убьет. Да и тогда это не прекратится. Он не остановится никогда.
Ощупываю карманы. Сотового нет. Какая глупость.
– Дрикс! – кричит в ночь Джереми, и ему отвечает злобное звериное рычание. Сердце сжимается. Тор.
Лай, снова рычание и крик. Джереми пытается отогнать собаку. Я срываюсь с места и снова бегу – туда, на звуки, на рык, к этому проказнику, не сделавшему в своей жизни ничего плохого.
Опять возня, глухое проклятие, выстрел и рвущий душу визг. Ломается под ногой ветка, другая хлещет по лицу, я прорываюсь через куст и вылетаю на опушку. Джереми стоит у края воды и целится в Тора. Красные пятна на белой шерсти, темные на черной, и мой песик жалобно скулит.
– Тор. – К горлу подкатывается комок, а щенок поворачивает голову в моем направлении. В его глазах мольба о помощи.
– Вернулся за собачонкой? – ворчливо спрашивает Джереми.
Да, вернулся, потому что вот такой я теперь – никого не бросаю в беде.
– Знаешь, а я собираюсь его добить.
Это я уже понял. Вытянув руки, медленно иду к Тору, моему верному и смелому щенку, который пытается и не может подняться.
– Ну так давай.
Джереми кивает.
– Шавка значит для тебя что-то, а?
Каждый вдох отдается болью. На душе тошно – я прекрасно понимаю, чем это все кончится. Джереми, этот больной ублюдок, хочет ударить побольнее и не гнушается использовать для этого щенка.
– Заканчивай. Убей меня и оставь в покое всех остальных.
– Обязательно. Сразу после того, как прикончу дворняжку.
Он поднимает руку, и я прыгаю, врезаюсь в него на уровне пояса и сбиваю с ног. Грохот выстрела так близко, что звенит в ушах. Джереми ворочается подо мной, пытается проползти к упавшему в грязь пистолету.
