Пьер рассуждает о социальных сетях. Он не понимает, какое люди получают удовольствие, сидя в «Фейсбуке» или «Инстаграме», почему сорок восемь лайков придают жизни смысл или почему так важно получить подтверждение от других, выложив красивую картинку, изображающую сконструированную реальность. Его интересует, выложила ли Изабелла фото своего отца, он спрашивает, не написала ли она: «Я тебя никогда не забуду». Народ постоянно занимается всей этой ерундой. «Не проходит ни дня, чтобы я не думала о тебе». А на самом деле мамаша или кошка умерла семнадцать лет назад. Чушь собачья. Человек забывает. Не бывает такого, чтобы ты каждый день думал о ком-то и
– Что есть горе? – произношу я. – Что такое тоска? Это когда кого-то отрывают от тебя, и он уносит с собой часть твоего существа. Часть, которую нельзя восполнить ничем другим. Горе и тоска навсегда остаются с тобой. И это больно. Остается кровоточащая рана. На ней образуется корка, которая чешется, разрывается – и снова проступает кровь. И однажды на этом месте возникает шрам. Рана зажила, но шрам остался навсегда.
Все смотрят на меня. Гнетущая тишина.
– Через несколько лет ты замечаешь, что горе изменило тебя, – продолжаю я. – Оно поселилось внутри тебя. Из него создается вся твоя последующая жизнь. Не проходит ни дня, чтобы ты не испытал горя. Ты никогда не забудешь. Оно стало частью тебя – того тебя, каким ты стал теперь.
Не глядя ни на кого из участников группы, я встаю и выхожу из зала.
Прячась под своими зонтиками, люди спешили по улице Санкт-Эриксгатан. Я зашла в кондитерскую Телина, взяла кофе и села за столик в самом дальнем углу. Я покинула консультацию, не сообщив Ренате и не отменив прием следующего пациента. Такого со мной никогда ранее не случалось. И впервые я покинула сеанс групповой терапии до его окончания.
Положив голову на ладони, я увидела внизу свое отражение – темную тень в черном кофе. Выпрямила спину и стала разглядывать других посетителей, которые читали или увлеченно беседовали друг с другом. Я же находилась совсем в ином мире. У меня с ними не было ничего общего. Рука моя дрожала, когда я подносила чашку ко рту.
Сообщение о моей смерти повлияло на меня серьезнее, чем мне это поначалу показалось. Кто-то ненавидит меня. Кто-то хочет, чтобы я умерла. Кто? И почему?
Я еще раз мысленно проговорила все проблемы. Все вопросы. Попыталась разложить их по категориям, рассуждать логично, но я была слишком взвинчена.
В кондитерскую зашли четыре молодые мамочки. Припарковав коляски возле столика рядом со мной, они раздели своих детишек, орущих и шумных. Раз за разом деток призывали вести себя потише, не лазить на столы и стулья. Мамы смеялись, обсуждали планы на зимний отпуск и покупку виллы.
Чувство, что меня загнали в угол, стало невыносимым. Так и не допив кофе, я встала из-за стола и вышла на улицу. Пошла налево, спустилась по лестнице в метро и пожалела, что утром позволила Хенрику подвезти меня на работу. Поезд до Альвика был набит мокрыми раздраженными пассажирами. Влажный, спертый воздух пах потом. Все стремились домой или куда-то еще. Каждый хотел бы находиться где-то в другом месте.
