С каким звуком все летит к чертям? У кого-то под звон бьющейся посуды, под крики, мат и обвинения, брошенные в лицо. У меня же — в тишине. В тоске и одиночестве, разваливаясь на глазах, как карточный домик от лёгкого прикосновения.Хотелось забыться, предаться меланхолии, поплакать, размазывая горючие слёзы по лицу, всхлипывая, причитая, но получилось лишь выспаться, получив удар по голове такой силы, что потеряла сознание в собственной прихожей.Очнувшись, я осознала лишь три вещи. Первая, как факт, как данность — Вадим козел и бабник. Вторая — в ближайшее время это заботить меня будет меньше всего. Третья — у меня опять сотрясение. А тут ещё этот маньяк снова звонит на рабочий, чтобы подышать мне в ухо…
Я вышла из здания аэропорта и полной грудью вдохнула едкий запах мокрого асфальта и выхлопных газов. В ночи, в холоде, после тридцати с лишним градусов днем, после двух часов полета. Два часа, всего-то. Два часа, поставившие жирную точку. Впрочем, чего удивляться, все медленно катилось в тартарары уже довольно давно.
Запах мерзкий, а дышать почему-то легче. Больно ещё очень, сердце на куски разрывается, но все равно легче. Привычнее. Тут, в родном городе, где термометр не поднимается даже днём выше двадцати пяти, с осознанием, что чемодан, на котором я сидела почти четыре месяца, можно разобрать.
Я никому не звонила. Не просила встретить, не просила утешения, не рассказывала. Узнают, конечно, по унылому лицу, по пустому взгляду, по пальцу без кольца, но это будет завтра.
Самое трудное было попрощаться с Евой. Как сказать маленькой девочке, что ее папа козел и бабник? Как смотреть в ее большие голубые глаза, полные слез, и оставаться решительной и твёрдой? Осознание пришло внезапно — признаться, наконец, самой себе, что ее мамой я хотела быть сильнее, чем его женой. Во всяком случае, последние полгода.
Ещё полгода до, итого — это самые продолжительные мои отношения. Полнейшее фиаско. Крах. Провал. Поражение по всем фронтам.
— Мы будем общаться по видеосвязи, — утешала не то ее, не то себя, гладя по голове, — в любое время, когда захочешь.
— Правда? — этот взгляд, полный надежды, полный детской непосредственности, но уже такой серьёзный, понимающий.
— Конечно, — киваю с серьезным лицом, — у нас с твоим папой не получилось, тут нет ничьей вины, но мы с тобой всегда будем друзьями.
Вадим одними губами за ее спиной сказал «спасибо», а я лишь отвела взгляд. Смотреть на него тошно. Самолёт только через три часа, до аэропорта минут сорок от силы, но рядом с ним я не пробуду ни одной лишней минуты.
Оправдания были идиотскими. Одно то, что он вновь оправдывался, выбешивало, но самое нелепое, что виновата, по итогу, оказалась я. Даже не знаю, может, специально он все это? Обидеть, унизить, оскорбить с такой силой, что даже моя привязанность к его дочери не удержит. Так думать немного легче. Появляется некий налёт благородности, тонким слоем ложась на дерьмо, в которое он меня в очередной раз окунул.
Ничего нового. Он снова мне изменил.
Я так отчаянно хотела семью, которой, по сути, никогда не имела, что простила его. Сейчас уже, глядя на мелькающие за окном такси редкие огни у трассы, я могла признаться себе в этом, но полгода старательно отрицала реальность. Сердце все так же замирало от его прикосновений, он вёл себя безукоризненно, не закатывал сцен, когда я попросила отложить свадьбу, развивая свой бизнес, налаживая контакт с новым партнером, шел на поводу у моих прихотей с неизменной ухмылкой на лице, на других женщин даже не смотрел. Пока не случилось то, чего не мог предвидеть никто.
По весне, с первым цветением, Ева начала задыхаться. Вердикт врачей был суров и однозначен — астма. Рекомендации — просты и понятны. И решение появилось само собой — переезд. Морской воздух за неделю вернул ребенка к жизни, развеяв последние сомнения и начав подготовку. И этот шаг — единственное, за что я продолжала его уважать. Ради дочери он был готов на все. Пожалуй, именно это и подкупало с самого начала.
О моем переезде не заговаривали. Он боялся спрашивать, я не хотела отвечать. Жила на чемоданах, моталась туда-сюда, пытаясь совместить работу в одном городе и личную жизнь в другом, пока однажды не решила сделать сюрприз. О своём прилете не сообщила, нагрянула в ночи и ещё с порога поняла, что это конец.
Женские босоножки на шпильке валялись как попало, из гостиной был слышен приглушённый смех. Во второй раз уже не так больно было даже идти по дорожке из их одежды, валяющейся как попало. На низком столике бокалы с недопитым красным вином и ее бюстгальтер. Эдакий натюрморт, который я дополнила своим кольцом.
— Твою мать! — рявкнул, резко снимая ее с себя, а я скупо улыбнулась в ответ:
— Простите, я помешала.
Развернулась на негнущихся ногах и поехала в гостиницу. Кидаться вслед он не стал, это было глупо и абсолютно бесперспективно, что понимали мы оба. Уверена, даже та голубоглазая блондинка успела сообразить, не удосужившись даже прикрыться.
И не было больше огня в моих глазах, прожигающего душу гнева, слепой ярости, разбились вдребезги и розовые очки. Только щемящая, раздирающая тоска по не сбывшимся мечтам.
Конечно, не обошлось без сцены. Я приехала ближе к вечеру чтобы объясниться с Евой, но для начала пришлось выслушать его.
— Она ничего для меня не значит, Линда! — начал с запалом, но под моим равнодушным взглядом быстро сдулся и перешёл в нападение: — Ты даже не думала переезжать! Черт знает, чем ты там занимаешься и с кем!
— Серьезно? — спросила с укором, а он поморщился:
