Съезжались главным образом на «Жигулях», богатые подвозили бедных. Самый бедный, то есть Венечка Пробкин, прикатил на своем печально известном в столице «Мерседесе-300 турбодизель», о котором хозяин, теперь в стесненных обстоятельствах, даже и говорить не хотел, а просто махал рукой, как в сторону прожорливой собаки.
Воздух был мягок, сквозь сосны подбирался необычный вечер с запахом моря, и мужчины очень долго валандались на дворе среди своих машин, обсуждая проблему запчастей, дальнейший упадок национальной нравственности и зловещий геморрой главы правительства. Макс Огородников хвалился газовым пистолетом, купленным в ночном магазине «Ле драгстор», что на Елисейских Полях. Умещается на ладони, а выбрасывает мощный патрон с нейропаралитическим газом. Вот, к примеру, вы идете, а на вас из-за угла «фишка» выскакивает… Кто выскакивает, спрашивал кто-нибудь из родственников. Ну, это мы так «железы» госфотоинспекции называем, господа. Ну, это просто я крайний взял пример, господа. «Господа» неуютно поеживались, будучи истинными «товарищами». Фотографы хохотали. Ну, предположим, просто какой-нибудь бандит на вас выскакивает, ну, не будете же вы, как в проклятой памяти год моего рождения 1937-й, покорно ждать свежей участи, правда? Вот для таких случаев, господа, незаменимая штука этот маленький алармган!
– А патроны-то есть? – деловито осведомился Шуз Жеребятников.
– Две сотни! – с готовностью ответил Ого. По колено в снегу, они стали изображать сцену из гангстерского фильма.
Именинница Елена, устав от кухонных хлопот, задержалась на минуту у застекленной стены веранды и посмотрела на дурашливого верзилу в джинсах и оранжевой «дутой» куртке. Вздохнула постаревшая до времени Елена: когда-то ведь, совсем недавно, десяток лет назад, Коктебель… и потом Рижское взморье…
– Посмотри, Вера, – сказала она младшей сестре. – Макс Огородников не стареет, то же самое Герман Слава и Андрюша Древесный, какое странное поколение…
– Ты находишь? – надменно сказала младшая сестра. – А с моей точки зрения, он стар… да и все вокруг… ни одной юной рожи не видно… на свалочку вам всем пора, а вы дрыгаетесь.
Но Огородников в этот вечер на свалочку вовсе не собирался. Как будто и не было у него тех страшноватеньких «утечек» и «выбросов», он радовался возвращению в Москву, друзьям и всей атмосфере начинающегося «большого шухера», да, вероятно, и атмосфера сама по себе, то есть химический состав воздуха над деревней Проявилкино, подогревала его кровь. Химия родины.
– Как твоя задрыга? – спросил вдруг Жеребятников.
– Какая еще задрыга? Настя? Ох, я действительно сволочь. Она права, я – нравственно неполноценен. Вообрази, Шуз, ни разу за всю поездку о ней не вспомнил. Пардон, разок в Париже, кажется, по пьянке что-то смутное промелькнуло. А ведь я ее считаю единственной близкой женской личностью в мире…
– Олух жуев! – мягко пожурил Жеребятников.
Они выбрались из снега и пошли к крыльцу дачи, на котором группа «изюмовцев» уже распивала бутылку водки, имея в центре группы трехлитровую банку с солеными огурцами, куда запихивалась пятерня.
На утепленной террасе и далее, в комнатах, были накрыты столы с обильной закуской, пирогами и выпивкой, в составе которой царил полнейший разброд: каждый гость приволок, что смог достать, и потому мрачнейший напиток зрелого социализма под названием «Солнцедар» соседствовал с доброкачественными «Бристольскими сливками». Стулья отсутствовали, во-первых, потому, что такую ораву сразу все равно не усадишь, а во-вторых, потому, что в моду вошли толкучки на манер американских «парти», однако с непременными российскими завершениями – битьем посуды и морд, угарными разговорами, рыганьем.
До завершений, впрочем, было еще далеко, и все пошло просто чудно. Вначале делали «коллективку», то есть огромный снимок всех присутствующих, расположенных в четыре этажа, включая лежащих на полу. Поручено это было молодому Васюше Штурмину, который в данный момент своего творчества как раз увлекался массовкой и широкоугольными объективами. Васюша в цилиндре на голове, носясь большими скачками вокруг своей камеры, расставлял рефлектирующие зонтики и экраны, устраивал из своих съемок что-то вроде «хеппенинга», или новомодного «перформанса», делал вариант «изюм», вариант «cheese», вариант «птичка»…
После фотографирования толпа окружила Ого. Эх, все-таки здорово, что ты, Ого, вернулся! Надо сказать, что, когда в Москве прошел «достовернейший» слух о том, что Огородников «подорвал за бугор», идея независимого фотособрания стала основательно засыхать. Ничего вроде бы не изменилось, никто из «изюмовцев» не верил, по-прежнему собирались в «охотниковщине» и под Олехины подгорелые блины воспаряли в цензуроборческих и метафизических идеях, и все же что-то было «не то», или, как Жеребятников однажды в сердцах выразился, «попахивать стало бодягой». Потом какие-то доброхоты подбросили соображение, что Огородников, конечно, для того и утек, чтобы за границей в безопасности выпустить альбом и захапать и славу, и миллионы.
