Через неделю они вернулись, а Алик прямо из Москвы укатил в свой Мурманск, даже домой заезжать не стал. Они еще успели проводить его на вокзале, пытались отговорить: «Ну чего ты, в самом деле, дуришь? С золотой-то медалью — и в моряки? Подумай!». А он смеялся: «Зато хоть на мир погляжу». — «Ладно, не забывай! Шли письма из Парижа». — «Париж не порт, там корабли не швартуются», — отшучивался он. «Ну и черт с ним. Тогда — из Рио-де-Жанейро, из Гаваны…».
Трудно было так вот терять школьного друга.
За окном умирал теплый апрельский вечер, а Коля и Женька все сидели и вспоминали свою далекую-предалекую молодость.
Домой Николай Иванович вернулся глубоко за полночь. Разулся и, боясь разбудить мать, крадучись прошел на кухню. Достал из холодильника початую бутылку водки, плеснул полстакана.
Одно дело поминать вместе с Женькой и совсем другое — в одиночестве, вот так вот, наедине с собой. Так и боль чувствовалась острей, и горше потеря. И образы детства вставали точно живые, незамутненные переживаниями другого. Но долго пребывать в таком состоянии ему не удалось. Мать, оказывается, еще не ложилась, и спустя несколько минут она неожиданно появилась на кухне.
— Что-то стряслось? Позвонил хотя бы, — обиженно пробормотала она. — Сиди тут, жди… Как на иголках прямо.
— Алик умер, — произнес он устало. — Помнишь? Алька Донгаров.
— Это такой черненький-то? В третьем классе к вам пришел?
— В шестом, — поправил он.
Николай Иванович не стал расписывать ей подробностей. Мать давно уже разменяла восьмой десяток, мало ли чего…
— Алик… Алик Донгаров… — в задумчивости бормотала она. — Ну конечно же помню! Он и к нам домой не раз приходил в шахматы играть, всегда такой веселый. Он ведь так и не женился, правда? А в десятом классе девушка у него была, как ее?.. Катя? Ну да, Симонова Катя, худенькая такая. Ты вроде тоже за ней ухаживал?
Порой ему казалось, она знала его друзей лучше, чем он сам. Будто бы у нее и дел других не было, как отслеживать перипетии их судеб. Хотя, что еще делать одинокой женщине, фактически запертой в четырех стенах?
— Ну, это так, детская дружба. Это все не серьезно, — отмахнулся он.
— Налей уж и мне капельку, — попросила она, — а то чего ж один пьешь? Сопьешься.
— Теперь уж не сопьюсь, мам, не те годы.
Выпив, она поморщилась и закурила.
Сколько помнил Николай Иванович, мать неизменно курила «Беломор». Теперь уже редко, совсем редко, но прежде… Будто смерч, врывалась она в квартиру, разбрасывая по углам сумочку, плащ, кофту. Казалось, сам воздух потрескивал электричеством, заполняя вакуум вокруг ее траектории. Она не открывала пачку — ломала ее пополам, хватала папиросу, не глядя, роняя остальные на стол, на пол, и затягивалась, словно вырвавшийся на поверхность ныряльщик.
— И когда похороны? — спросила она, щурясь от дыма.
Теперь-то уж она курила не так жадно, все чаще заправляя мундштук ватой, и в самих движениях появились размеренность и домовитость. «Должно быть, она примирилась с миром», — глядя на нее, думал Николай Иванович.
— Его уж похоронили, мама. В начале месяца это произошло, а до нас только что слухи докатились.
— Эх, ребятки, ребятки… — тяжко вздохнула она. — Как же вы это так, а? Никого по себе не оставить…
«Ну вот, началось!» — поморщился Николай Иванович. Дети — был ее любимый конек. Прежде она ворчала: «Вот, у всех уже внуки, и только мне понянчиться не с кем. Кому я все это оставлю?» С годами внуки сменились на правнуков, но тон не менялся. Николая Ивановича всегда поражало это ее умение перевести разговор в нужное ей русло.
— Господи, мам, ну при чем тут это?! Человек умер, а ты о детях!
— Погоди, вот останешься один — попомнишь еще мои слова. Да только поздно будет!
— Мне уж и сейчас поздно.
— Ничего не поздно! Не болтай ерунды. Привык за моей спиной отсиживаться, эгоист несчастный!
Мать понесло, и сопротивляться этому было бесполезно.
Вообще-то они неплохо уживались вдвоем, но иногда страсти в их маленькой семье накалялись. Особенно это касалось вопросов политики. А началось все давно, очень давно, так, что ни он, ни она уже и не помнили начала, но раз подожженная искра тлела, готовая в любой миг вспыхнуть с новой необычайной силой.
Как-то раз, вернувшись из школы, он спросил ее об отце. Было ему тогда лет десять. Он смутно помнил, что с отцом был связан какой-то давнишний запрет, — раньше ему не разрешалось говорить о нем. Но в школе обойти этот вопрос было невозможно: мальчишечья честность не допускала ответа «не знаю». Тогда-то он впервые и услыхал от нее, что отец был арестован. Его осудили в тот самый год, когда он, его сын, должен был появиться на свет. И, защищая его, Коленьку, мать не только сменила их фамилию на свою девичью, но и ни разу не пыталась узнать судьбу своего бывшего мужа.