Они остановились посреди дороги, и их совершенно не волновало, что нечастым прохожим приходилось обходить их под громкое цоканье и недовольное бормотание о том, что другого места, чтобы встать, они, конечно, найти не могли.
Сердце колотилось, как ненормальное, и то неприятное вязкое чувство всё ещё облизывало рёбра, погружая в себя. Клокотало под кожей и вздувалось мерзкими пузырями, вытесняя прочь слабо колышущуюся рациональность. Одни голимые эмоции, на грани дикой ревности, плескались и бились о стенки, сносили собой всё, что было на пути.
В том числе и натянутую на лицо маску полнейшего спокойствия.
– Ты обещала.
– Что?
Она едва сама не поморщилась от того, насколько звонким был собственный голос. Выдающий её с головой.
Кажется, Егор с лёгкостью раскусил её на раз-два.
Ещё бы. Сколько он знал её, сколько раз они уже разговаривали на таких тонах и в этом повисшем между ними напряжении. И воздух настолько густой, что, кажется, его можно было сжать в руках, как вату.
Он знал её практически наизусть. Что она пыталась скрыть?
Однако и бровью не повёл. Всё смотрел на неё, твёрдо и уверенно, сжимая её ладонь внутри своего кармана.
– Что не будешь загоняться. Я уже говорил, что это ничего не значит для меня. И я думал, что мне не придётся повторять.
Спокойный голос отчего-то производил прямо противоположный эффект. Марина чувствовала, как начинает заводиться, колоссальным усилием воли сдерживая рвущееся, раздувающееся этим сдержанным выражением лица напротив пламя.
– Зачем тогда ты мне рассказываешь это? – вздёрнула подбородок.
Он пожал плечами.
– Хочу быть честным с тобой. Думаю, ты имеешь право знать.
И тут – щелчок.
Будто натянутая нить оборвалась. Просто раз – и всё удерживаемое до этого резко выбилось за пределы допустимого.
Плотину.
Прорвало.
– Так чего ж тогда ты молчал эти две недели?! – это был практически крик.
Прямо в лицо. Который она не успела удержать за зубами, с замершим сердцем наблюдая, как желваки на его щеках оживают снова. И взгляд становится на пару оттенков холоднее, жаля своим грубым льдом.
Вот кто её просил? Кажется, она завела не только саму себя, но и юношу, стоящего напротив.
– Потому что знал, что ты отреагируешь вот так! – сквозь зубы с нажимом. Однако сдерживаясь. Прикрывая глаза на мгновение, чтобы вдохнуть воздуха. Выдохнуть. И успокоиться, наверное.
В любом случае, у него получалось контролировать себя лучше, чем у неё.
Марина покусала губу. Сейчас это целиком и полностью был его косяк, только его, но виноватой она почему-то чувствовала себя. И память как раз услужливо подкинула воспоминание о всё ещё не купленных билетах в Петербург.
О всё ещё существующем молчании, которое она упрямо хранила, наивно продолжая прикрываться тем, что не хочет никого расстраивать преждевременно.
Чёрт возьми, сейчас был не тот момент, чтобы думать об этом и заниматься самобичеванием. Сейчас пока что она была ещё права. По крайней мере, если не в собственных глазах, то в глазах Егора. И нужно было сохранить эту позицию.
Зачем?
Нужно.
Просто чтобы она стала чуточку увереннее в том, что делает. Даже если это было ни черта не правильно. Поэтому девушка стиснула зубы, затем приоткрыла рот и, насколько хватало этой самой уверенности, заявила:
– Замкнутый круг, Егор. И вообще, такая ситуация уже была. И мы договорились, что не будет никаких секретов между нами.
И неважно, что внутренний голос вопил, какая она лицемерка, а совесть по маленькой ложечке выедала самые чувствительные места внутри неё, оставляя зияющие, кровоточащие дыры. Неважно, что сейчас она чувствовала себя самым двуличным человеком на свете. Неважно, что что-то внутри, надломленное, подбитое, раненое, опять отчаянно завыло, принося чуть ли не адскую боль от пронизывающего насквозь стыда.
Важно лишь, что она стояла и бесцеремонно врала прямо в лицо человеку, который ей был дороже всего на этом огромном безграничном свете.
А следующее окончательно сломало в ней что-то, что уже было треснуто.
Потому что Егор покусал губу. Взгляд его в одно мгновение смягчился и посветлел. Он вытащил из кармана их скрещенные руки и поднёс к лицу. Привычно погладил большим пальцем кожу её руки, отчего по предплечьям маленькими нестройными табунами проскочили мурашки.
– Я знаю. Ты права. Прости меня. Сейчас я облажался, – и коснулся губами тыльной стороны её ладони, целуя. – Этого больше не повторится.
И взгляд его в это время был таким глубоким и
Она отчётливо ощущала, что уже была готова вновь растечься перед ним и выкинуть из головы всё, что сейчас произошло.
Про Настю, про этот нелепый звонок, про обещания и договорённости.
Про глупую ревность.
Просто потому что он сейчас раскрыт перед ней. И к чёрту всё остальное. Есть только он и она. Они вдвоём, вместе. А всё прочее неважно.
Она верит ему. Всей душой верит.
Иначе и быть не может.
