Пошёл Ваня по стволу. Он почти весь под воду ушёл — весна, половодье. Дошёл до танка. И встал на башне. Вода — до половины голенища. На танке хорошо постоять, как-то это крепко и спокойно. Стоишь на середине речки, все кругом видать — и землянки, и лес ближний и дальний, и обломки ЛЭП. И воронку. И всегда Ване здесь, на башне, про танкистов думалось, что в танке этом остались. Представлял он, как они внутри сидят. И молчат в воде. Сколько их? Трое? Или четверо? А может, они выплыть успели? Но почему тогда люк изнутри заперт? А в нижний люк уже не подлезть — в ил засосало. Может, они через нижний люк и выплыли? Чтобы их шрапнелью не поубивало? И проплыли под водой. Кто-то утонул, наверно. А кто-то и выплыл в камышах у берега.
Достал Ваня самокрутку, почиркал огнивом, запалил трут. Закурил.
И ступил на другую макушку еловую и стал качаться на ней, водой хлюпая.
Здорово на макушке покачаться!
Купаться ещё рановато, речка не согрелась. Хотя дед Баняток уже купается. И Андрюха Краснобогатырский — тоже.
Пробежался Ваня по второму стволу, спрыгнул на берег и зашагал от речки прочь, к дальнему лесу. А до леса — кладбище солдатское. Огромное-преогромное. Кресты деревянные торчат, прямо и косо, все в бурьяне и в деревцах молоденьких. И крестов этих — поле целое, до самого леса. Тысячи. Крестами топить печурку хорошо. Банятовские некоторые топят, и Ваня с мамой топили, да не натаскаешься через речку. Дрова обычно в ближнем лесу берут. Но кресты горят здорово, хоть и ломать их надо, крушить кувалдой. Ваня любил перекладины с крестов отдирать и охапками домой носить. Зимой крестами землянцы многие отапливались: кресты солдатские зимой всех обогреют. Сколько их с кладбища перетаскали, а конца нет — ещё тысячи в поле торчат.
Пошёл Ваня по тропке меж крестов. Тропка проторенная. Ходят по ней на две помойки ближние, что за лесом, — Мясную и Свадебку. На Мясной много консервов. Конечно, все уже бомбажные, вспухли от времени. Но если проварить хорошо — сойдут. Травятся ими, конечно. Ну так выбирать надо уметь, кумекать. Ваня хорошую консерву всегда выберет, не ошибётся.
А на Свадебке много всего белого — одежды, стульев, техники. Поэтому и прозвали её — Свадебкой. На Свадебке мама покойная нашла матрацы хорошие, белые. На одном из них Ваня спит до сих пор. А мамин он порезал да в печурке сжёг.
Всякий раз, когда Ваня меж крестов ходил, думал он про то, что землянки и могилы похожи очень. Только из могилы крест торчит, а из землянки — труба. Но в могилах мёртвые солдаты лежат, а в землянках — живые люди копошатся. Хотя если печурку не топить, то без дыма — очень похоже. Как бы перекладина с креста упала или стащил кто на дрова. Вот тебе и землянка.
Особенно — ночью, когда все спят. И ведь тоже лежат, как мертвецы.
Прошёл до середины кладбища Ваня и спугнул тетеревов. У них ток ещё не окончился, токуют так, что слышно и на речке. Жирные, крыльями сочно хлопают. Банятовские охотники плохие — некому да и нечем охотиться. Оружие есть, а патроны давно иссякли. А на помойках всё есть, кроме патронов. Ни разу Ваня их не находил. Так что нынче парни с луками да копьями в лес ходят. Ваня тоже ходил, но потом надоело — не больно меткий он стрелок. А вот кротов он горазд караулить — научился норы их разрывать и крюком железным из-под земли вытягивать.
Из шкурок кротиных мама себе шапку сшила. Теперь ту шапку Ваня сам зимой носит, хоть и велика она ему. Предлагал Юрка Карандаш ему за шапку мену — стальную палку для слепых. Ваня отказал. Стали у него пока хватает: два топора, лопата, лом, пика, два ножа, ложка, вилка, тесак. А мамина шапка зимой согреет.
Кладбище кончается, а за ним сразу лес стоит. Дальний. И лес этот особенный. Со стороны речки он — Дальний. А когда в него входишь, понимаешь, что он — Гнутый. Как говорят: где был? В Гнутом. И впрямь гнутый. Все деревья — сосны, берёзы, ели согнуты дугой до самой земли. А почему? Когда война шла, зимой на города ядрёху швыряли. Пыхало по небу, как северное сияние. Хорошо, что ближний город — тридцать две версты. Но и на речке всё тогда ходуном заходило, тряхнуло землянки круто. В декабре это было. Морозы сильные стояли. А после ядрёхи целый месяц дождь лил, хоть и мороз стоял. Вот деревья обледенели да и согнулись дугой. Многие поломались, попадали. А те, что остались, так навсегда и согнулись до земли.
Вошёл Ваня в лес Гнутый.
Идёт, палкой по макушкам деревьев постукивает. Деревья эти навсегда поклонились. В лесу этом поклонном тихо всегда — птиц нет. Видать, испугались они деревьев согнувшихся и лес этот навсегда покинули. Конечно, а где птице гнездо вить? В такой макушке приземистой? Так в гнездо сразу любой зверь морду сунет.
Лес версты четыре тянется. И весь — согнувшийся!
Прошёл Ваня через лес и вышел на поле, бурьяном заросшее. Ещё немного прошёл по полю — и вот она, Малакия, или Свалка. Огромадная помойка начинается в бурьяне и до самого горизонта уходит.