Легко себе представить, какой огромный успех в обществе имели все вышеперечисленные замечательные открытия; но уверяю читателя, что я привел самое ничтожное их число; моим намерением было изложить лишь наиболее заслуживающие подражания и дающие наиболее выпуклое представление о находчивости и остроумии изобретателя. Поэтому неудивительно, что господин Петр в короткое время баснословно разбогател. Но увы, наш прожектер так жестоко натрудил себе мозги, что в заключение они пришли в расстройство и по малейшему поводу начинали ходить кругом. Словом, от спеси, прожектерства и плутней бедный Петр совсем с ума спятил и стал предаваться самым диким фантазиям. В припадках безумия (как это обычно случается с людьми, у которых спесь повреждает рассудок) он называл себя всемогущим Богом и подчас даже повелителем вселенной[111]. Я видел его (рассказывает автор этой повести) в трех старых высоких шляпах[112], напяленных одна на другую, с огромной связкой ключей[113] за поясом и удочкой в руке. В таком наряде он показывался, и, если кто-нибудь подходил к нему поздороваться и подавал руку, Петр с большим изяществом, подобно хорошо выдрессированной болонке, протягивал свою ногу[114], а на отказ гостя принять эту любезность задирал ногу до самого его носа и награждал основательной зуботычиной; с тех пор эта зуботычина стала называться приветствием. Если кто проходил мимо, не отвесив ему поклона, Петр, отличавшийся большой силой легких, сдувал с невежи шляпу в грязь. Тем временем все у него в доме пошло вверх дном, и братьям его приходилось туго. Первой его бутадой[115]по отношению к ним было вытолкать в одно прекрасное утро за дверь их жен[116], а заодно и свою собственную; на место же их велел привести с улицы первых встречных потаскушек. Вскоре после этого Петр заколотил дверь в погреб и не давал братьям ни капли[117]вина к еде. Обедая однажды у одного именитого горожанина, Петр слушал, как тот, по примеру его братьев, усердно расхваливал говяжий филей. «Говядина, – говорил умный горожанин, – царь всех кушаний. Она содержит в себе квинтэссенцию куропатки, перепелки, оленины, фазана, пудинга с изюмом и паштета». Когда Петр вернулся домой, ему пришло на ум воспользоваться этим рассуждением, приложив его, за отсутствием филея, к черному хлебу. «Хлеб, дорогие братья, – сказал он, – есть главная поддержка жизни; в нем содержится квинтэссенция говядины, баранины, телятины, оленины, куропатки, пудинга с изюмом и паштета; в довершение всего туда подмешано должное количество воды, жесткость которой, в свою очередь, смягчена закваской или дрожжами, вследствие чего она превращается в полезную перебродившую жидкость, разлитую по всей массе хлеба». В строгом соответствии с этим рассуждением на другой день к обеду с большой торжественностью подан был каравай хлеба. «Пожалуйста, братья, – сказал Петр, – кушайте, не стесняйтесь; это великолепная баранина[118]; или постойте: я уже почал и сам положу вам». С этими словами он с большой важностью взял нож и вилку, отрезал два больших ломтя от каравая и положил братьям на тарелки. Старший брат, не сразу проникнув в намерения господина Петра, начал весьма вежливо допытываться до смысла этой мистерии. «Почтительнейше осмеливаюсь заметить вашей милости, – сказал он, – тут, должно быть, какое-то недоразумение». – «О, да ты большой забавник! – вскричал Петр. – Выкладывай-ка свою шутку, у тебя ведь голова всегда полна шуточками». – «Нисколько, ваша милость! Если слух меня не обманывает, вашему сиятельству угодно было сейчас обронить словечко о баранине, и я от всего сердца был бы рад увидеть ее». – «Что ты мелешь? – воскликнул Петр, прикидываясь крайне удивленным. – Ровнехонько ничего не понимаю». Тут вмешался младший брат – с целью внести ясность в положение. «Мне кажется, ваша милость, – сказал он, – брат мой голоден и хочет барашка, которого ваше сиятельство обещали нам к обеду». – «Что это за дурачество? Или вы оба с ума сошли, или очень вам сегодня весело, а вы знаете: веселья я не люблю. Если тебе, капризнику, не нравится твой кусок, я отрежу другой, хотя, по-моему, я положил тебе самую лакомую часть лопатки». – «Неужели, ваша милость, – воскликнул первый брат, – это, по-вашему, лопатка барашка?» – «Прошу вас, сударь, – оборвал его Петр, – кушайте, что вам положено, и прекратите, пожалуйста, ваши дерзости, так как я сейчас совсем не расположен терпеть их». Тут младший брат, выведенный из себя напускной серьезностью Петра, не выдержал: «Черт возьми, сударь! Право же, для моих глаз, пальцев, зyбов и носа это только корка хлеба!» Вмешался и другой брат: «Никогда в жизни не видел я куска баранины, до такой степени похожего на ломоть двенадцатипенсового хлеба». – «Послушайте, господа, – в бешенстве закричал Петр, – вы просто слепые, непроходимо глупые, упрямые щенки; вот вам один простой довод, который убедит вас в этом; ей-же-ей, это самый настоящий добротный, натуральный барашек, не хуже, чем с рынка Леден-Холл; черт вас побери совсем, если вы посмеете думать иначе!» Такое громовое доказательство не допускало дальнейших возражений; маловеры поспешили загладить свой промах. «В самом деле, – сказал первый, – по более зрелом размышлении…» – «Да, да, – перебил второй, – тщательно все взвесив и обдумав, я нахожу, что ваше сиятельство вполне правы». – «Вот то-то же! – сказал Петр. – Эй, любезный, налей-ка мне кружку красного вина! От всего сердца выпью за вас». Очень обрадовавшись, что Петр так скоро успокоился, братья почтительно его поблагодарили и сказали, что сами с удовольствием выпили бы за его здоровье. «Отчего же, – сказал Петр. – Я никому не отказываю в разумных просьбах. Вино в умеренном количестве подкрепляет. Вот вам по стакану. Это натуральный виноградный сок, а не бурда от ваших проклятых кабатчиков». Произнеся это, он снова положил братьям по большой сухой корке, приглашая их выпить, не церемонясь, так как вреда от этого не будет. В этом щекотливом положении братья лишь пристально посмотрели на господина Петра да переглянулись между собой; увидя, какой оборот приняло дело, они решили не вступать больше в пререкания и предоставить Петру делать что ему вздумается: он явно был в припадке безумия, и продолжать с ним спор или укорять его значило бы сделать его в сто раз более несговорчивым.
