Умерла она, впрочем, только в 1838 году, после пожара на пароходе, долго рассказывать. Тютчев был буквально убит (по семейной легенде – поседел за одну ночь), сходил с ума (в письмах к Жуковскому и другим) и появился на публике об руку с Эрнестиной Дёрнберг только через полгода. Тотчас же Клотильда Ботмер, взявшая было осиротевших племянниц к себе, уведомила его письмом, что приняла предложение барона Мальтица. Это было очень кстати: ввиду беременности Эрнестины откладывать венчание на сколько-нибудь приличный срок не приходилось. Тютчев написал министру: «Мною было принято твердое решение надолго еще отсрочить этот шаг. Однако одно обстоятельство, касающееся моих детей, поневоле вынуждает меня к другому решению. Я поручил их прошлой осенью заботам своей свояченицы, графини Ботмер, живущей в Мюнхене. Последняя в будущем месяце выходит замуж и тотчас же после свадьбы должна уехать из Мюнхена в Гаагу. Итак, я вижу себя вынужденным, взяв их к себе, как можно скорее озаботиться о том, чтобы доставить им необходимый уход и надзор, которые я один не мог бы им обеспечить…»
Вот, стало быть, и дети пригодились. И были вознаграждены: «Утрата, понесенная ими, для них почти возмещена. Тотчас по приезде в Мюнхен мы взяли их к себе, и две недели спустя дети так привязались к ней, как будто у них никогда не было другой матери…»
Впоследствии оказалось, что все не так замечательно. И старшая дочь – Анна – записала его монолог: «Первые годы твоей жизни, дочь моя, которые ты едва припоминаешь, были для меня годами, исполненными самых пылких чувств. Я провел их с твоей матерью и Клотильдой. Эти дни были так прекрасны, мы были так счастливы! Нам казалось, что они не кончатся никогда».
Предстоял еще роман (тот самый, с Денисьевой), и за ним – трагикомическая старость.
В которой под конец случилось и свидание с г-жой Мальтиц. И было воспето подобающим образом – с галантным таким, расслабленным умилением:
Вообще так себе стишки – тенором, тенором! – если бы не инициалы К. Б. над ними да не восклицательный знак в конце:
Из наслаждений жизни любовь уступает лишь иностранным газетам.
Но хорошо, что предсказание ни одно не сбылось.
Средь шумного, действительно, бала: на маскараде в Большом театре – и, действительно, случайно граф Алексей Константинович Толстой попался на крючок, закинутый другому.
Дело было в Петербурге в январе 1851 года.
Толстой сопровождал – по долгу придворной службы – государя наследника, как бы инкогнито замешавшегося в толпу. Но приотстал, будучи окликнут одним знакомым. Фамилия знакомого была Тургенев. Человек, в общем-то, чужой, но – не виделись давно, встрече оба почему-то обрадовались, остановились у колонны поболтать.
К ним подошла молодая дама в домино и под черной маской. Принялась Тургенева, как это называлось, – интриговать. Такая игра типа: маска, я тебя знаю! Всякий фамильярный французский вздор. Стройная, голос красивый, грудной.
Стало интересно – условились (шутя) увидеться еще раз, в другом месте – и через день увиделись. Втроем.
Хотя как все устроилось – ума не приложу: ни у кого из них не было мобильного телефона. Должно быть, судьба: Тургенев как бы невзначай обронил, в какой гостинице стоит, дама прислала ему по городской почте записку (дескать, если, m-r Тургенев, вам угодно продолжить знакомство, то адрес такой-то, – спросить Софью Андреевну Миллер, – пью мой чай в пятом часу; если хотите, возьмите с собой вашего молчаливого приятеля), – Тургенев же сел на извозчика, поехал к Толстому, застал его дома – и они отправились. Поднялись по лестнице, позвонили в дверь квартиры, отдали прислуге шубы, вошли в гостиную. Давешняя незнакомка встала им навстречу – конечно, без маски.
– Что же я тогда увидел? – горестно вопросил Тургенев, рассказывая эту историю через много лет в гостях у другого Толстого – Л. Н. Выдержав комическую паузу, сам и ответил с грустью комической же: – Лицо чухонского солдата в юбке!
И другие современники упоминают, что Софья Андреевна была собой нехороша. Но тут же прибавляют: зато стальной ум, непогрешимый литературный вкус плюс четырнадцать иностранных языков (не знаю, кто считал).
Как бы там ни было, Иван Сергеевич не влюбился, хотя разговор за чаем оказался приятным удивительно. Влюбился Алексей Константинович. И чуть ли не той же ночью, усталый, не прилег, как обычно, а сочинил стихи для пения по радио: