Пять утра: голова трещит, мысли путаются, и то ли плакать, то ли злиться — не понятно. А что оплакивать, на кого злиться? И только сна ни в одном глазу.
Она села в постели, обхватив колени руками, уткнувшись носом в одеяло — спряталась в бесконечной мягкости подушек, бесконечной пустоте одиночества. Осязаемый зимний мрак ее спальни давил на глаза, заставляя вглядываться в смутные призраки людей, молчаливо застывших в темных углах памяти, призраки смотрели на нее безразлично и сумрачно, и сама Она становилась постепенно одной из них.
Ее снова гнал из дома безотчетный страх перед пустыми темными углами, молчанием комнат и неподвижными шторами на окнах. Она была готова бежать в непроглядную ночь, в никуда, прямо и прямо, словно там впереди что-то есть, словно там впереди кто-то ждет, словно там впереди…
Но впереди только ночь. Непроглядная. И не скоро рассвет, который прогонит эти смутные тени, эти мрачные мысли. Этот беспричинный, но непреодолимый страх.
Бежать, бежать, бежать. Но куда? Некуда бежать. И никуда не уйти от себя. Ни-ку-да не спрятаться от своей жизни. Никуда не деться от слез, которые душат, давят… и никуда.
Кто здесь? — кричит Она в пустоту. Но никого. И от этого еще страшнее.
***
Официант переворачивал табличку на двери.
Я редко хожу в подобные заведения, а по собственной воле — никогда, но сегодня был какой-то особенный день, а из маленькой уютной кофейни так сладко тянуло ванилью и карамелью.
Я был не в себе. Я не шел по улице, а пробирался через вязкий кисель собственных мыслей, в котором, словно большие медузы, плавали фарфоровые блюдца.
«Разбитое блюдце, — думал я. — Какой мерзкий, банальный символизм. Как дешево, безвкусно…» — где-то здесь я потянул дверь к себе и едва успел отпрянуть от большой черной кошки, молнией проскочившей мимо, на мгновение коснувшись меня мягким мехом и едва уловимым запахом вечерних духов. Дались мне эти кошки!
Я сел за столик у окна, с которого все тот же официант убирал полупустой бокал кофе, если так говорят, конечно.
А перед глазами все еще летело на пол блюдце, неосторожно сброшенное со стола.
Давно она об этом думала? Откровенно говоря, я и сам не безгрешен, особенно когда появилась Ливень. Я и сам то и дело думал. Но вот Алиса. Так просто: «Нам надо расстаться», — наверно, давно решила.
Может, оно и к лучшему. Для нас.
Я никогда не думал, что все закончится вот так: без слез, скандалов, измен и долгих ненужных разговоров, хоть без битой посуды все же не обошлось. Вот так: иступленным взглядом, пронизывающим пустое пространство. Вот так: просто и без… «без сожалений» — слова крутились на языке, но были откровенной ложью.
Конечно, я сожалел, я жалел о многом, я жалел, но бросить все и броситься к Алисе, туда, где она сейчас, должно быть, собирает свои вещи в большой чемодан, бросить все и броситься к ней, по пути заскочив за новым блюдцем, бросить все и броситься?
Я продолжал сидеть и медленно пить свой несладкий кофе. Мне уже давно не мешало бы встать и уйти, в конце концов, будни диктовали свой собственный ритм, но я все сидел, блуждая взглядом в белом мареве за окном.
Бросить все, а бросать-то, по сути, нечего. Броситься к ней, как в пропасть, как в омут с головой, обнять, прижать к себе и держать, не отпустить. И ведь ничего не мешает, кроме холодного оцепенения.
А мимо проходили и пробегали, поскальзываясь на легкой изморози, безликие силуэты мужчин и женщин, но мне не было до них дела. Ветер кружил крупу по мостовой, все кружил и кружил.
Я уже давно опоздал везде, где было возможно, но продолжал сидеть, глядя в пустое окно. Часы только пробили десять, когда, разбудив дверной колокольчик, в кофейню вошла мило воркующая пара.
Я подумал, что мне, должно быть, пора.
***
Алиса двигалась по комнате плавно и нарочито медленно, заполняя тишину то тихим мурлыканьем незатейливых мотивов, то разговорами с юбками и кофтами, а порой твердила про себя: «Так, что у нас дальше?», словно боялась запутаться в простом маршруте: Шкаф — Чемодан, Стол — Чемодан, чемодан, чемодан, отгоняя от себя те мысли, которые все старались заставить ее плакать.
Она все пыталась забыть что-нибудь: помаду на полочке в ванной, паспорт в ящике комода среди прочих бумаг, летние туфли, запрятанные где-то в шкафу. Но тщетно: косметичка сложена, документы собраны и туфли извлечены на свет божий из недр гардероба.
Она села у окна. Очень спокойно, без слез и причитаний, без проклятий и злости, в абсолютном молчании, она прощалась со своим прошлым.
Она так решила: вынести из этой квартиры чемоданы, полные вещей, ворох исключительно приятных воспоминаний, капельку светлой nostalgie и все. Ни грамма грусти и сожалений. Нет, от последних, пожалуй, не избавиться, но пусть и они будут не слишком тяжкими.
Она так решила. Но все это будет потом, когда она перешагнет порог, а пока она прощается, прощания ведь всегда печальны, верно?
