От такой крови люди сходят с ума, а Тамерлан, наоборот, воодушевился. Он сделал несколько как всегда неожиданных распоряжений по подготовке к бою и направил силы в атаку. Задача была одна — как только появятся слоны, изобразить панику и страх и отступать в определенное место, где вырыты ямы-ловушки для слонов. Некоторые слоны проваливались, однако многие шли вперед, и контратака продолжалась. Тогда Великий эмир пустил в ход вторую заготовку: несколько тысяч буйволов обвязали просмоленной соломой и ветками хвойных деревьев, подожгли и погнали в сторону индийцев. Обезумевшие от страха мощные буйволы смели со своего пути слонов, вклинились внезапной лавиной в армию индийцев, а следом шла конница тюрков. Султан Махмуд-шах бежал с поля боя. А Великий эмир сказал: «Победа — женщина. Она отдается не всегда, и надо уметь ею овладевать».
В конце октября Тамерлан вступил в один из прекраснейших и богатейших городов тогдашнего мира.
— Пощади нас и город! — его встречала влиятельная мусульманская знать Дели.
— Я всегда благосклонен к единоверцам, — отвечал Повелитель, но взамен потребовал огромную дань.
Когда контрибуция была выплачена, он выставил охрану в центре города и уединился в чужом гареме. В эту же ночь, вопреки указу Тамерлана, в городе начались погромы. На утро и еще сутки влиятельные делийцы пытались дойти до Тимура. Он был пьян и спал. А когда проснулся, картина была ужасная: город догорал, почти все мирное население было перебито. Более страшного насилия в летописи нет, а Тимур просто заявил: «Видит Бог, я этого не хотел».
Тем не менее, отдохнув в Дели пару недель, Тамерлан двинулся дальше. Он захватил город Мирут, истребил все население и дошел до реки Ганг. По сведениям его шпионов, там за рекой, в непроходимых лесах у подножия Гималаев, тысячелетиями живут раджи. Туда ни Македонский, ни кто-либо другой из завоевателей ни до, ни после не проникал. Там все богатства мира. Ой, как хотел Тамерлан продолжить поход, но его воинство превратилось в некий кочующий сброд, ведший за собой стада животных, женщин, мальчиков, телеги с мешками.
Этот народ надо было скорее вести в Самарканд, не то ожидать можно что угодно: дисциплины уже нет, все обогатились. И тогда он послал в Самарканд гонца: «Я победил!» А вслед еще одного: «Казнить Шад-Мульк!»
«Кто такая Шад-Мульк?» — расспрашивали все, да мало кто знал настоящее имя — Шадома!
Шадоме казалось, что за свой пусть и недолгий век она уже успела повидать и испытать всю грязь и фальшь человеческого бытия. Однако то, что предстало пред глазами и сдавило от вони гортань, повергло ее в ужас. «Как так, наверху белый хлеб, а внизу такой смрад, и все под одной крышей?» — был ее первый непроизвольный вопрос, когда она попала в полуподвальное помещение внешне благопристойного, чистенького предприятия под названием мукомольня. А когда при свете убогого ночника она увидела в клетке какое-то живое существо, чуть не потеряла сознание, да произнесенное ее имя, и не как здесь, а чисто на кавказский манер, заставило ее встрепенуться, и какая-то сила потянула вперед.
Его бы и родная мать не узнала даже по голосу: это просто шевелящаяся жердь, на которую накинули провонявшиеся фекалиями лохмотья, а сверху — буквально череп, без ушей, обтянут посеревшей кожей, и лишь глаза, эти большущие светлые, обезумевшие глаза. Вот их-то она узнала. Она их до сих пор помнила, потому что только их в жизни любила.
Эти очи Шадома знала. Знала, что когда Малцаг спокоен или ему приятно, его глаза как-то странно увлажняются, словно маслом помазаны, и цвет приобретают темно-синий, мягкий, добрый. В непогоду эти глаза светлеют, блестят, в них шалость предстоящей грозы. Но бывает еще одно выражение — это в бою или в преддверии боя, когда глаза округляются, становятся стеклянно-серыми, бесстрашными, свирепыми, хищными, как у зверя, — это борьба, когда он забывает о жизни и смерти, это состояние опьянения, безрассудства, дерзновенного упоения и вихря огня. Именно эти глаза увидела Шадома, и она их узнала.
В ее сознании только совсем молодой Малцаг был тем воином, тем горцем-джигитом, настоящим героем, который не только посмел, но и сумел как-то противостоять диким полчищам Тамерлана. И именно Малцаг нагло, дерзко и смело напал на святая святых — базовый лагерь Великого эмира, разгромил его и, самое главное, вызволил ее из хищных лап этого коварного злодея.
Малцаг ненамного старше Шадомы. Они оба были юны, и она была его самой первой и поэтому бесконечно желанной женщиной. И он полюбил Шадому с первого взгляда еще тогда, когда ее, совсем еще юную, чистую, белокожую, несчастно-заплаканной девочкой привели в шатер как дар Повелителя. И на его глазах Шадому насиловали, а потом, одурманив сознание опиумом и другими гадостями, заставляли голой танцевать, деспота ублажать.
