В старой его квартирке уже ощущался запах заброшенности. Когда он поднялся по тихой лестнице на второй этаж, когда отворил дверь все еще сохранившимся у него ключом, когда вошел в полутемную прихожую, воспоминания о прежней его жизни стали тянуть его из разных углов за полы одежды, как нищие на церковной паперти; всё, что помнил он, стало возникать — картинами, будто нарисованными прямо на его нынешнем восприятии, и оттого казавшимися еще более далекими, навеки канувшими — вот здесь раньше, давно, стояла детская его кроватка, а вот об этот угол он разбил себе однажды лоб, пытаясь кататься по коридору на велосипеде — далеким казалось это и нелепым: «Как так я мог жить раньше — без цели, без смысла, только лишь ради самой этой жизни, о сути которой не задумывался, ради того лишь, что некогда, не интересуясь моим желанием, бросили меня в этот мир, сказав — «живи». А теперь? а теперь меня, снова не спрашивая, вырвали из той моей прежней жизни, наполнили чем–то, чего ни я, и никто здесь не понимает — и снова сказали — живи, но и еще одно — «помни»…
Однако лишь на краткий миг это наваждение овладело им, и он опять вспомнил, зачем находится здесь. Для начала он просто позвал старика, но никто, конечно же, не откликнулся, стоялая вода тишины в комнатах даже не шелохнулась. Он прошел по коридору в комнату, но там на первый взгляд никого не было. Он не удовлетворился беглым осмотром: заглянул за шторы, в шкаф, даже под диван, на котором сам некогда спал. Ничего, никаких следов.
Покончив с комнатой, двинулся в кухню — по дороге заглянул в ванную, затем в туалет — ничего. Зашел в маленькую свою кухню.
Первое, что он заметил — ставшая для него за последние полгода уже настоящим мистическим символом сумка стояла на полу, ближе к окну, прислоненная к ножке стола — потому и не была видна из прихожей. «Так», — подумал Николай.
И второе, что он увидел почти сразу — от массивной, в старые еще времена сделанной защелки закрытой форточки тянулся к подоконнику и страшной змеиной грацией спускался с подоконника свернувшейся петлею черный электрический шнур, с мясом вырванный из старого утюга, стоявшего на полу, тут же, неподалеку. Петля была расслаблена, но было видно, что она затягивалась — оболочка шнура была чуть смята, сдвинута вниз. Однако старика — точнее, как теперь следовало, вероятно, понимать, его тела — снова не было нигде видно. Николай поразился себе: насколько спокойно, даже буднично он обо всем этом сейчас думает.
«Удушился, но не до конца? А затем вылез из петли и ушел куда–то? Нет, дверь была заперта изнутри: я, если бы не знал — как, и не открыл бы… — размышлял он, сев на табурет. — Вообще не вешался, а просто разыграл этот спектакль? Возможно, однако зачем? Разжалобить хотел? — нет, на него это решительно не похоже. Да и зачем это ему? Продемонстрировать, что искупает свою какую–то вину? Но тогда — зачем вся эта комедия… нет, снова не похоже на него. Будь он хоть кем там угодно на самом деле, вынашивай он любые замыслы — он же верующий… нет, не мог он такие шутки шутить. Невозможно».
«Значит, — продолжал он размышлять уже с тревогою, — это что, значит, получается… — не сам?! Помогли — те самые, знакомые нам добрые люди? Но снова — зачем? Зачем этот спектакль, да еще в моей старой квартире — вот это уж точно, как он говорил тогда — театр абсурда…»
Тем не менее, это дало новое направление его мыслям, он вскочил и снова стал внимательно обшаривать всю свою, благо — знакомую до мелочей квартирку. Вывалил все вещи из шкафов, не удовлетворившись этим, отодвинул шкафы, заглянул за них… придвигать назад не стал, махнул рукой. Перевернул все белье, аккуратно уложенное — тогда, еще тогда — в диван, отодвинул также и диван; наконец, всердцах перевернул его. Картина стала понемногу принимать дикий, разоренный вид, но он этого уже не замечал — он теперь почти с яростью срывал все, что срывалось, заглядывал везде, где по правде говоря, и дохлая собака не поместилась бы, а не то что труп человека, который, к тому же, был повыше него ростом. Трещала срываемая с мебели ткань, вывихивались старые, рассохшиеся ее сочленения, падала и разбивалась посуда…
Наконец, перевернув всю квартиру вверх дном — безо всякого результата — оставив в ней совершенный разгром, как после нападения варваров, он вернулся в кухню; зло глянув, сорвал напоследок с форточки черный шнур, бросил его на пол; наконец пустым и неподвижным взором уставился в окно и начал пытаться привести в порядок мысли свои, чувства и — ставшую невыносимо терзать его совесть.
«Я, — горько сказал он сам себе, — нечего лгать себе самому: я — причина, я и мое сомнение, на которое я не имел права, а коли уж и пустил его — хотя бы и не по собственной вине — к себе в душу, там должен был и похоронить его навсегда, чтобы…» Он оперся на край стола крепко сжатым кулаком, глядел в окно, и ничто, казалось, не сможет вывести его из того оцепенения, в которое он погрузился.
