Давным-давно маленькая девочка Марисандра… Ах, я совсем уже и забыла, ну с кем ни бывает, что крошка-Мар терпеть не могла, когда ее вот так называли — Марисандра — с громоздкой торжественностью, примерно с какой подданные ее отца носили огромные неудобные головные уборы, увешанные златом, во время преисполненных пафоса праздничных церемоний. Как вы понимаете, девчушку я назвала ее полным именем оттого, что те времена, о которых я поведу свой рассказ — они действительно были так давно, что о них уже все и забыли, за исключением, пожалуй, меня одной.
Не отвлекаться? Разве же я отвлекаюсь, мой дорогой господин, о, не пожалевшей златой чужеземной монеты для старушки за ее рассказ. Нисколечко, я лишь пытаюсь точно вспомнить, когда же все случилось-то с крошкой-Марисандрой, то есть с Мар… Никак не менее трехсот пятидесяти годков назад, смею предполагать.
Хорошо, хорошо. О Марисандре, так о Марисандре.
В тот день, о котором я веду свой рассказ, Марисандре исполнилось семнадцать зим и семнадцать с половиною лет. Это у вас, чужеземцев, к семнадцати годам юноши расправляют горделиво ширящиеся плечи, без двух минут будучи мужчинами, высматривая себе будущих жен среди вчерашних компаньонок по играм в песочнице. А в Замии еще триста лет назад не было редкостью, что семнадцатилетние вовсе и не помышляли в таком возрасте о браке, ибо считались они совсем еще детьми. И потому девчушки семнадцати годков отроду весело и беззаботно проводили свое время — если не помогая матерям по дому да по хозяйству — то собирая в пустыне кактусовый цвет да ягоды на кактусовое вино, да ныряя за съедобными моллюсками на мелководьях моря-Кэтлей, да вечерами прядя, вышивая себе новые юбчонки, да починяя тканые попоны боевым-быкам — метакам своих отцов.
Почему я говорю «юбчонки» вместо «одежка»? Все просто, мой дорогой чужеземный друг, в те времена в Замии ни юноши, ни девушки не носили другой какой одежды, за исключением юбки из пестрой газельей шкуры, да и сейчас еще отказываются заматываться тряпьем по-иностранному, с ног до головы, в некоторых племенах, я слышала, где-то в самом сердце Белой пустыни.
Вот и наша Марисандра, до пояса нагая, ходила в пустыню с подружками за кактусовыми ягодами на вино. К семнадцати годкам у нее были длинные волосы, куда длиннее хвостов ваших коней, чужеземец. И цветом они были черные, чернее Дня Зимней Ночи, что и у нас, в Замии, бывало, случалось, когда Тьма поглощала раз в году готовое народиться на Востоке Большое Светило, оставляя людей на попечении лишь у Луны да Малиновой планеты Войны.
К слову, Марисандра была краше большинства своих сверстниц: тонкая талия, перевитая нитками стеклянных бусин да раковин; длинные, прямые газельи ножки, изящные кисти, блестящие живые глаза, чувственный ротик да торчком стоявшие округлые грудки — ее достоинства можно было перечислять до бесконечности. Жаль, что у Марисандры был один недостаток, решивший ее судьбу — излишняя горячная храбрость заменяла ей рассудительность.
В тот день, о котором я веду свой рассказ, она снова отправилась за кактусовыми ягодами, окруженная стайкой своих подруг, не отстававших ни на шаг от своей прекрасной предводительницы, дочери вождя племени в долине Ниурашпушту.
Смеясь да пересмеиваясь, рассказывая друг другу обрывки новостей из других племен, подавая их под соусом собственных, часто ни на чем не основанных сплетен-догадок — так девушки и проводили день, раздвигая иссохшие космы трав, попадавшихся им по пути, и выискивая среди них мелкие, с ноготок, плоды кактусов; оных в Замии прозвали «золотыми крошками» — не за их желтые колючки, а за прекрасное, на вес золота, вино, которое готовили из их ягод.
Но внезапно девичья тонкая ручка наткнулась не на «золотую крошку» — а на огромный, чуть загнутый птичий клюв, торчавший из головы с мертвыми, сапфирово-молочными глазами. Не знаю, водятся ли в вашей стране гулы, чужеземец? Так вот, в тот день наша Марисандра наткнулась в пустыне на мертвого гула — зрелище само по себе доселе невиданное — никто еще в те времена не имел несчастия видеть гула ни живого, ни, тем более, мертвого. И не нападали еще эти твари в те дни на одиноких пастухов да путников в пустыне под покровом Тьмы.
Раздвинув чахлые колосья травы, мешавшие ей осмотреть тушу гула целиком — Марисандра, наконец, узрела его. Серое, будто ощипанное, тело, кожистые крылья, конечности с острейшими когтями, и, конечно же — птичья голова со смертоносным клювом и демоническим, манящим взглядом сапфировых раскосых глаз.
— Что там, Мар? — Окликнули девушку подруги, обиравшие ягоды с большого куста опунции чуть поодаль.
— Ничего. — Соврала наша красавица, она уже и сама не знала, отчего не сказала подругам правды. Забыв о «золотых крошках» — она некоторое время так и сидела, уставившись на серебряный кинжал, торчавший из птичьей груди мертвого демона пустыни.
