— Браво, друг мой! — сказал барон. — Если оставить в стороне отвратительную уступку, сделанную в пользу революционной гнусности, называемой печатью, — то ваша речь окажется образцом красноречия и правдивости.
— Государь, — отвечал Пиборнь скромно, — я ожидаю суждения вашего величества.
— Господин кавалер, поздравляю вас, — ответил Гиацинт. — Мне кажется, трудно высказать идеи более верные и защитить их с большим тактом, с большею умеренностью и убедительностью.
— Так вот же, государь, — весело проговорил адвокат, — если ваше величество изволите, я сию же минуту опровергну эту речь с первого до последнего пункта, я не оставлю в ней камня на камне. Я докажу, что все эти аргументы поддельны и смешны, что они годятся только для потехи Ротозеев. Я вижу, что ваше величество изволите колебаться; вы боитесь, но всей вероятности, что я устал; будьте спокойны; я говорю по шести часов подряд, не кашлянув ни разу. Говорить, кричать, жестикулировать — это моё счастье, это моя радость, это моя жизнь. Я начинаю. Будем ковать железо, пока оно горячо.
— Милостивые государи!
Уважаемый министр, только что сошедший с трибуны, говорил с крайнею снисходительностью о том, что ему было угодно называть моим красноречием. Конечно, позволительно гордиться таким свидетельством, Если политика разлучает меня с моим старинным и знаменитым собратом, она не заглушает во мне чувства справедливости и не мешает мне признавать в нём одного из мастеров слова, Демосфена, Цицерона Ротозеев.
— Дьявольщина! — сказал барон. — Ворон ворону глаза не выклюет.
— Само собою, — ответил Пиборнь, оскалив зубы, — Мы прежде всего адвокаты, товарищи на жизнь и на смерть, — Но это не мешает нам кусаться между собою не хуже бешеных собак. Вот увидите! Пляска сейчас начнётся.
Протянув руку и как бы угрожая ею невидимому врагу, Пиборнь продолжал торжественным тоном:
— Я жалею только, что отозвавшись так благосклонно о моём изложении, уважаемый министр составляет себе такое жалкое понятие о моём здравом смысле. Неужели он надеялся ослепить меня этою плоскою риторикою, заимствованною у греков и римлян? Неужели он думал отвести глаза парламенту этою ребяческою фантасмагориею? Поистине относиться так легкомысленно к представителям страны — значит обнаруживать к ним недостаток уважения, Всем нашим требованиям реформы противопоставляют мудрость и опытность наших отцов. Что значат эти громкие слова? Хотят ли этим выразить, что обыкновенно отцы знают больше своих сыновей, потому что дольше их жили на свете? Нет, эта слишком простая истина остаётся тут ни при чём. Чтобы заставить нас молчать, вызывают против нас тени тех почтенных предков, которые уже в течение двух или трёх веков покоятся в прахе могил. Но, будем говорить откровенно, — если мудрость, если опытность являются плодом жизни и времени, то слишком очевидно, что эти драгоценные качества принадлежат не нашим предшественникам, а нам, потому что мы последние явились на сцену и присоединили нашу собственную опытность к той, которую оставили нам наши предки. Находясь на более далёком расстоянии от детства мира, мы — старшие, мы — древнейшие, и — прошу извинения у почтенного министра — превозносить прошедшее, чтобы им душить стремления настоящего, — значит давать юности и неопытности все преимущества мужественной зрелости.
— Ересь! Ересь! — застонал Плёрар, поднимая руки к небу. — Всё ухудшилось с первого дня творения.
