Нельзя не трепетать при мысли о невинных жертвах, которые пострадали бы от этого чудовища, если бы их не спасло самоотвержение Лелу, который уже не в первый раз обнаруживает свою неустрашимость“.
— Государь, — продолжал Туш-а-Ту, — я изготовил декрет о пожаловании медали и пенсии герою, отличившемуся таким благородным подвигом.
В ответ на эти слова Гиацинт разорвал поднесённую ему бумагу.
— Изготовьте, — сказал он, — декрет об исключении этого Лелу из службы; он бесстыдный лгун, а генеральный инспектор — простофиля, и его водят за нос мошенники.
— Государь, — сказал Туш-а-Ту, — составлен протокол. — Протоколу надо верить, покуда не будет доказана его подложность.
— Ну, я и доказываю его подложность, — возразил Гиацинт, — я там был, я всё видел; это чудовище — безвреднейший пудель, нисколько не бешеный; он никого не кусал, и его никто не убивал. Отличная штука, ваша администрация! Постоянно открывает то, чего никогда не было!
— Государь, — сказал Туш-а-Ту, — я вижу с прискорбием, что я моею службою не имел счастья угодить вам, и я почтительнейше прошу принять моё прошение об отставке.
— Вы, граф, напрасно принимаете это дело так близко к серцу. Я не возлагаю на вас ответственности за ошибки и невежество вашего подчинённого.
— Государь, я глубоко тронут вашими милостями. Я удаляюсь не по чувству оскорблённого самолюбия; я и все мои домашние, мы всегда будем у ног ваших. Но я глава администрации, этого великого тела, которое сдерживает народ и поддерживает государство. С той минуты, как администрацию судят и порицают, с той минуты, как её непогрешимость становится предметом сомнений, — её господство над умами уничтожено, её сила сокрушена; анархия стучится в двери, королевская власть подвергается опасности. Я не буду принимать участие в этом разрушении общественных уз. Я вырос вместе с администрациею, я паду вместе с нею.
— Хорошо, — сказал король. — Барон Плёрар, я назначаю вас на место графа Туш-а-Ту. Изготовьте декрет.
— Государь, — сказал барон жалобным голосом, — моя обязанность повиноваться приказаниям вашего величества.
Подписав декрет, Гиацинт вышел в дурном расположении духа. Министры остались в зале.
— Любезный граф, — сказал барон, — я преклоняюсь перед вашею энергиею. Король молод; урок был ему необходим. Вы мужественно сказали ему правду.
— Да, — сказал Туш-а-Ту, — и это не помешало вам принять моё место.
— Как! мой добрый друг, — воскликнул барон, — вы разве не понимаете настоящей побудительной причины моих поступков?.. Вы разве ж не видите, что этот юноша пропитан революционными идеями? Если б я отказался от должности, я отдал бы его на жертву злодеям, которые стали бы распоряжаться по-своему его невинностью. Я принёс себя в жертву, чтобы спасти администрацию.
— В самом деле, — сказал граф ироническим тоном, — я не знал, как много я вам обязан, мой несравненный друг. При первом удобном случае вы можете рассчитывать на мою благодарность.
Как только Туш-а-Ту ушёл, Пиборнь стал кататься со смеху.
— Он не в духе, — сказал он, — и поделом ему! Мало с него было дразнить Ротозеев; не мог он собак оставить в покое. Я охотник: много лет здравствовать собакам! Они лучше всяких людей! Кабы я бегал на четвереньках, я бы подал проект, чтобы Гиацинту воздвигнули триумфальную арку и чтобы на ней написали золотыми буквами:
„Своему спасителю, благодарные пудели“.
Пока адвокат смеялся надо всем, по обычаям своего сословия, отставленный министр вёл разговор с главнокомандующим. После непродолжительного совещания он воротился твёрдым шагом домой, позвал к себе дочь, потолковал с нею и не стал укладываться.
Изумлённый принятым решением, король ходил большими шагами по одному из салонов своего дворца; он раздумывал, не зашёл ли он слишком далеко, приняв отставку искусного и верного министра; он начинал замечать, что в его венец вплетено достаточное количество терний. Он хотел посоветоваться с матерью, но в это время дежурный камергер вручил ему визитную карточку, и в ту же минуту, с быстротою пущенного ядра, ворвался в комнату главнокомандующий королевских армий генерал-барон Бомба.
Это был большой и толстый пятидесятилетний человек. Походка у него была твёрдая, грудь вперёд, плечи назад, шея непреклонная. Волосы, остриженные под гребёнку, низкий лоб, вздёрнутый нос, сильно развитые челюсти, щёки, подпёртые туго застёгнутым воротником, придавали генералу вид не очень любезный, который, однако, не произвёл на короля неприятного впечатления, Он нашёл в нём некоторое сходство со своим старым другом Арлекином.
— Государь, — заговорил барон громовым голосом, — прошу прощения, что вхожу так стремительно. Я получил такие известия, которые обязан немедленно сообщить моему королю. Я шёл с ними к графу Туш-а-Ту, но вдруг узнал, что он уже не у дел. Я взял на себя смелость нарушить этикет. Когда король выслушает меня, он меня извинит.
— Говорите, генерал, вы меня пугаете. Разве государство находится в опасности?
