Присел Миша на табуретку в последний раз своим добром полюбоваться, медку отведать.
— Вот что, — говорит, — пчелы-пчелки, жить нам вместе больше не пристало. Сон мне был вещий. Летите к Марфиньке, ей служить будете, как мне служили, верой и правдой.
Накинули пчелы своей царице плащ на плечи, прикрепили, да покрепче, корону к голове и полетели к Марфиньке.
— Сели нас, — говорят, — где знаешь; Михайло Иваныч кланяется тебе медовой мастерской.
Марфинька, чтоб не рассмеяться, лапкой рот прикрыла.
И на что ей, Марфиньке, медовая мастерская?
— Милые пчелки, живите по своей воле, селитесь, где сами выберете. Я зайка серая, мне под кустом жить, кусок неба среди веток беречь, на полянке ушами прясти, с ветром незнамо над чем посмеяться.
Проводила Марфинька пчелок, помянула о свадьбе. Улетели пчелы: прилетят, не забудут. Осталась она одна и задумалась: и кажется ей, что и межа поет, и ромашки, что стоят при дороге, тоже поют. Прислушивается Марфинька к звону-гомону земли, где кузнечики трещат, птички поют.
— Да, столько радости и песен в мире, что двумя заячьими лапами не захватишь. Вот разве превратиться в одуванчик и понести радость по миру и рассеять ее светлыми пушинками в каждой норке, в каждой лачуге, в каждом уязвленном сердце!
Настал день свадьбы, и какой славный выдался вечер! Сладко пахло липой, цвел шиповник. Светляки собрались спозаранку и расположились с двух сторон поляны: кто на кустах, кто на деревцах, то-то будет освещение, когда спустится ночь.
И кого только не было! Конечно, все зайцы с ближайших полян и полянок; бабушки-зайчихи, и те побросали свое вязанье, и им охота поплясать на свадьбе Марфиньки. Среди почетных приглашенных выделялась лиса в розовом облаке, оно как нельзя лучше шло к ее рыжей красоте. Сорока боком не прыгала, а преважно сидела между барсуком и белкой, и крылом, как веером, прикрывала глаза от соблазна стащить чего. Пришел волк со своим серым семейством и так тряс зайцам лапы, что и без слов было понятно — с добром пришел.
Оркестр пчел исполнил в честь Рыжика и Марфиньки свадебный марш, на смену им вышел хор кузнечиков в новых лаковых мундирах. И начался настоящий бал.
Михайло Иваныч, хоть и дулся на Марфиньку за пчелок — еще бы, распустить такое добро! — но под конец не выдержал, помирился: пускай себе — и пригласил Марфиньку на кадриль. На балу царило необычайное оживление, и все от души веселились.
Оркестр сыграл туш, и ежик, раскланявшись на все стороны, начал читать стихи, посвященные Марфиньке:
— Что значит душа? — дергала Рыжика за рукав польщенная Марфинька.
— А это такая птичка, — ответил Рыжик, не желая перед молодой показаться неучем.
Хотя гости ничего и не поняли в стихах ежика, но всякий считал своим долгом похлопать в ладоши, и вышло так выразительно, что еж не на шутку испугался, наежился да бежать, хорошо еще — мама-зайка образумила: ежик вернулся смущенный. Но читать его больше не просили, и танцы продолжались.
Засыпали уставшие светляки, один за другим гасли огни: светает. Гости нехотя начали расходиться по домам. Каждый думал, что уже давно не было такой веселой свадьбы.
Жатва уже отошла. Хлеб связан в снопы. Из торчащей щеткой жнитвы синеют васильки, горят маки. Белые ромашки веселыми растрепанными кустиками стоят при дороге. Думаешь ты один, как вдруг вспорхнет целая стайка птиц, чтобы сейчас же еще веселее ринуться на другие снопы. Вдали синеет лес.
Вот мы и в лесу.
Сразу посвежело, о жаре и помину нет. Деревья, кусты, трава от теней и солнечного блеска в мигающих радужных переливах.
Вдруг проберется сквозь густую листву яркий луч и сверху донизу осветит елку. И увидишь ее всю насквозь: стройный ствол, дрожащие иголочки на ветвях и весь тот маленький мир, что живет у ее ног. Копошатся труженики муравьи, а красные букашки зацепились друг за дружку и идут караваном. Еловые шишки, наполненные душистой смолой, крепче пахнут, а высокая лесная ромашка подымает к солнцу опущенную головку и еще больше вытягивается на своем тоненьком стебле.
В терему в орешнике живут наши старые друзья: Рыжик, Марфинька и их дети. Зайдем проведать ушатых.
За то время, что мы с ними не встречались, Марфинька ничуть не изменилась: все те же золотые одуванчики-веснушки рассыпались на мордочке. А у Рыжика на шерстке взблеснула седина.
Деток у них трое: старшая Акуля, а какая она рукодельница, ни у зайцев, ни у белок другой такой не сыщешь: как примется вязать, всей семье на зиму штанов навяжет.