Спасаясь от стужи, забрались разбойники в часовню, и стоят как вкопанные, неземным светом была озарена часовня. И попутал грех: никогда раньше не грабили Божьего храма, а тут глаза разбежались, не знают за что хвататься. Простой деревянный крест им показался золотым, а что образа стерты и без всяких риз и окладов, тоже не различить было. Сорвали с аналоя шелковую пелену и заплаканную воском парчевую покрышку, попалась старенькая епитрахиль, и ее туда же к поломанному подсвечнику и дырявому кадилу. Связали все в узлы. В последний раз оглядели часовню, и вдруг в глаза им полыхнули две лампады: так вот откуда светит в темной часовне, вот что сияло, превращая дерево в золото, а ржавый гвоздь в драгоценный камень! Серебряные на серебряных цепочках висят лампады. Одна лампада зеленым светом мерцает — перед образом Спаса, другая красная — перед Николой. Сдернули их разбойники с крюков, и не гася, каждый с лампадой в руке, кинулись в бушующую ночь.
А за ними как заплакало: вошла в часовню грозная тень архангела и печалью крепко кутала стены, углы — Спаса и Николу не видно.
Метет метель, в глаза пурга. А лампады не гаснут — зеленый огонь и красный ярко горели сквозь темь и бездорожье…
Идут разбойники. Все больше загрузают в снегу. И чувствуют, давит ноша. Побросали узлы, но легче не стало. А бросать лампады чего-то боязно. И странное дело, смертельная стужа, а их палит жаром. Тут сбросили они с себя все, разулись, а ничего не помогает. С каждым шагом все тяжелее становятся лампады, уж не под силу разбойникам держать их, еле волокут за собой.
Как вдруг, сквозь вой и свист пурги слышат — погоня.
Не иначе, думают, свет лампад выдал. Хотели погасить огонь, кинуть лампады в снег, и не могут — лампады приросли к их рукам; и огонь не гаснет.
Обезумев, бросились разбойники бежать, а пламя в лампадах разгоралось все ярче — прожигает до костей. Нестерпима стала их мука: руки горят, глаза жжет, под ногами снег, а жжет — земля их больше не держит.
Из-за деревьев, из оврагов, из-за снежных сугробов подымались загубленные ими души и со стоном протягивали к огню лампад оледенелые руки. Вспомнилась разбойникам вся их окаянная жизнь: сколько крови пролили, сколько неправды делали. А тут еще самого Господа Бога ограбили.
Ужаснулись разбойники, обуял их страх и раскаяние — ровно б треснули их лютые сердца! И на первом же дереве оба повесились — один против другого.
И две лампады, как были перед Спасом и Николой, горят в их опущенных, скрюченных руках.
Говорит Никола Спасу:
— Спас милостивый, пощади Божью тварь: их сердца ужаснулись и сами себя они покарали. Посмотри, какое неутолимое горе в их белых глазах.
— Все б тебе за злодеев жалобиться, — сказал милостивый Спас.
Но взглянув на пригорюнившегося Николу, увидел как весь он вдруг согнулся, будто не разбойники, а сам он совершил злодеяние, и винясь, замучил себя.
— Пощади хоть глаза, птицы выклюют! — молит Никола.
— Не выклюют, птицам я дам другой корм! — сказал милостивый и поднял молнию.
И среди белой зимы ударил гром.
И небесным огнем выжглись горемыки, и торчали на дереве, как горелый сук. А лампады остались, висят на обугленных костяных крюках — человеческих пальцах.
Но огонь погас.
А дерево, на котором повесились разбойники, обратилось в грушу. Не забыл Спас своего обещания, дал птицам корм.
Летнее время. Людям страда, а страннику любо по земле шататься. Днем жарковато. Зато в теплые ночи как легко идти, ног не чуешь. Дорога птицей подымается и без шелеста летит к звездам.
Пробирался странник лесом: спешит в монастырь на праздник — открыть Господу свое сердце в молитве, да и охота ему потолкаться среди богомольцев, послушать о чудесах.
По свежей утренней росе идет странник.
А как сворачивать ему на дорогу, видит: стоит перед ним горбатая груша. И вся-то, как цветами, осыпана мелкими грушами.
Загляделся странник:
«Дай, думает, попробую грушку!» и швырнул на дерево свою палку.
Дождем попадали на землю груши. И послышалось, будто звякнуло. А нагнулся подбирать, и глазам не верит: среди груш в траве на серебряных цепочках две лампады, и такое чистое серебро, как только что начищено.
Удивился странник, обрадовался: откуда ему такое? И к грушам в суму положил лампады: то-то будет чем удивить в монастыре!
Идет странник, ест грушу за грушей; хоть и лесная груша, а до того сладкая, и в садах такого не пробовал.
А за странником птицы летят и меж собой переговариваются.
Дивится странник. С каждым шагом сума убывает, а с чего-то тяжесть, точно камни в суме. Развязал странник суму, повыбрал все груши, бросил птицам. И птицы подхватили груши — дар Спаса. И вытянув шеи, кружились над странником, показывали ему дорогу к часовне — а он не понимает.
Идет странник — пустая сума, одни лампады, а до того замаялся, едва ноги волочит. И вдруг увидел: на краю леса часовня сгорбилась, как та чудесная груша.
«Зайду-ка передохну», думает странник. И только что он это подумал, легко ему стало. Не заметил, как и часовня перед ним, и как толкнул дверь, и как вошел.