В тот день у Абдал Балы собрались друзья. Хозяин, похваляясь находкой и желая удивить гостей, велел подать чудесное яство. Но каково было удивление его и гнев, когда вместо цветущих и сочных плодов глянули из корзинки сморщенные лимоны. Абдал Бала, не разбирая дела, велел и своего гулям баши и слуг, приставленных беречь драгоценную находку, кинуть в клоновью яму.
Тогда вышел Лимон Пантей и во всем сознался.
— Не моя вина, — сказал Лимон Пантей, — а вот чья! — и пальцем ткнул в свой и без того задорный нос-чайник.
Абдал Бала, пораженный неслыханной дерзостью карлика, велел его тут же на месте казнить.
Услыша жестокий приговор и не видя себе другого спасения, Лимон Пантей со всех ног бросился к корзинке и с головой зарылся в лимоны.
A когда слуги кинулись его схватить, на них глянули из корзинки, лукаво подмигивая раскосыми глазами, триста сморщенных желтых карликов, у всех нос чайником, и все как один Лимон Пантей.
Это было подлинное чудо, о каком даже не мог мечтать и сам хаким Абдал Бала, охотник до всяких диковин.
Тут хаким поднялся и торжественно, обращаясь к невидимому Лимон Пантею, во всеуслышание сказал:
— Прощаю. Милосердный Аллах над тобой! выходи!
Лимон Пантей не заставил себе это дважды повторить; гордо задрав нос, он вылез из корзинки, и но лимонному кисло улыбаясь, глубоко поклонился хакиму и его гостям. И в наступившей тишине, под взгляды озадаченных гостей, вышел из дворца и пошел потихоньку к себе домой, под лимонное дерево.
А как только Лимон Пантей скрылся за дверью, все другие лимон-пантеи, что были в корзинке, все триста сморчков вдруг превратились снова в лимоны, и вправду гилянский цукат, нет, пожалуй, еще душистей, чем были, когда срывал их с дерева Абдал Бала.
Праздник продолжался. И гости, отведав чудесных лимонов, eщe долго потом удивлялись их необыкновенному аромату.
Но когда вы разрезаете лимон, будьте осторожны: а вдруг в нем притаился Лимон Пантей — покровитель лимонов и великий чудодей.
Я с удивлением вдруг замечаю, как все бывшее снаружи переместилось, перешло в комнату: моя чернильница — синее небо; книги — как та глухая степа на дворе; на пыльных обоях — зеленый пышный каштан, а под столом кто-то, не вижу лица, в синей куртке и красных штанах играет с кошкой. — У меня есть сабля и шапочка, — говорит он, словно почувствовал, что я думаю о нем, — пожалуйста возьми меня в свою пьесу.
— Посмотрим, может быть возьму тебя для второго действия, а пока ты мне не нужен.
— А все-таки возьми! буду тебе за кучера или лошадь, как ты захочешь, — не отстает подстольный человечек и протягивает мне свою паучью лапку.
— Не твой выход! потерпи немного, и разве ты не видишь, что я рисую автомобиль. Для дальних расстояний это куда удобнее.
— У меня есть еще очки в черепаховой оправе, — просительно тянет человечек.
Я не отвечаю и старательно доделываю колеса.
— Смотри, теперь я лошадь! — не унимался голос.
Из-под стола вскружился и рос на моих глазах человечек, и впрямь все больше походя на лошадь. А на голове у него качается шляпа-лодочка.
— Какая смешная лодочка! — подумала я.
А человечек сует мне в руку весло. И лодка выплыла на стол. А в лодке мой подстольный человечек. Как он нарядно одет и как уморительна его ореховая рожица.
— Да ты возьми меня, — просит он, — на какую угодно роль, я на все согласен.
Я уже и сама подумала, не ввести ли его в первое действие. Как вдруг широко раскрываются ворота, и придворные лакеи, или то были министры, низко кланяясь, обратились к важно рассевшемуся в лодке человечку:
— Ваша светлость, вы изволили прибыть в Венецию. Все готово для вашего приема: вот вам голубиная площадь, дворец дожей и солнце из венецианского стекла!
Человечек осторожно, не помять бы свой наряд, выскакивает из лодки.
— Благодарю вас, — сказал он, обращаясь ко мне, — вы мне доставили возможность вернуться на родину.
Я была убеждена, что рисую автомобиль, но удивительное дело, получилась самая настоящая карета. И сколько в ней понасело! А на козлах кучер в высокой шляпе, мой венецианский человечек.
— Как это так, — говорю, — уж не путаю ли я, ведь вы уехали на родину в Венецию?
— К сожалению, венецианское солнце мне больше не подходит! — в подтверждение своих слов он вынул из кармана клетчатый платок размеров чайного полотенца, — у меня насморк. Кроме того, ведь вы решили ехать на север, — говорит он, расправляя вожжи, — если не ошибаюсь, в Норвегию, и там приняться за второе действие вашей пьесы?
Странно, как он мог догадаться о Норвегии, ведь я и сама еще твердо не решила.
— Но как же с вашим насморком ехать в Норвегию?
Человечек только пожимает плечами: и правда, теперь уже поздно менять решение.
Приезжаем на границу. У полосатой будки таможенный чиновник: краснолицый, тоненький, как рождественская свечка, с повисшими веревочкой усами.
— Ваш паспорт!