В этом ящике хранились три-четыре неполные колоды карт и крошечный кукольный театр, который был расставлен, насколько это позволяло место. В театре шло представление. В первом ряду сидели все дамы — червонные, бубновые, трефовые и пиковые, и обмахивались своими тюльпанами. Позади них стояли валеты, у каждого из них было по две головы — одна вверху, другая внизу. Пьеса была о двух влюбленных, которым никак не удавалось соединиться, и пастушка, глядя на них, заплакала, — спектакль напомнил ей ее собственную участь.
— Ах, я не могу больше выдержать! — пролепетала она. — Выберемся отсюда!
Но когда они снова очутились на полу и посмотрели на свой подзеркальник, то увидели, что старый китаец проснулся; он сдвинулся с места и куда-то переползал сидя, — он всегда сидел скрестив ноги, а ходить не умел.
— Старый китаец гонится за нами! — вскрикнула маленькая пастушка и так испугалась, что упала на свои фарфоровые коленки.
— Вот что мне пришло в голову, — сказал трубочист. — Залезем с тобой в большую вазу для пряностей, вон ту, что стоит в углу. Ляжем на лепестки роз и лаванды и будем оттуда бросать соль в глаза китайцу, если он сунется к нам.
— Это мало поможет! — возразила пастушка. — Кроме того, я знаю, что старый китаец и ваза были когда-то помолвлены, а раз они любили друг друга, то это чувство не могло исчезнуть бесследно. Нет, нам остается только одно — выбраться в широкий мир.
— А ты не боишься тронуться в путь со мною? — спросил трубочист. — Подумала ты о том, как обширен этот мир, о том, что нам уже сюда не вернуться?
— Да, подумала! — ответила пастушка.
Трубочист с решительным видом посмотрел на нее и сказал:
— Я знаю лишь один путь — дымоход! А ты и вправду решаешься войти со мной в печку и потом карабкаться по топке и дымоходу наверх? Когда мы, наконец, доберемся до трубы, уж тут-то я сумею себя показать: мы поднимемся на такую высоту, что догнать нас не смогут; а на самом верху будет дыра — выход в широкий мир.
И трубочист повел пастушку к печной дверце.
— Ах, как там черно! — воскликнула она, но все же влезла вместе с трубочистом в печку и поползла через топку в дымоход, где не было видно ни зги.
— Ну вот, мы и в дымоходе! — сказал трубочист. — Посмотри, какая прелестная звездочка сияет наверху!
С неба на них глядела самая настоящая звезда; она сияла прямо над ними, словно хотела указать им выход. А они ползли и карабкались все выше и выше, — и какой это был тяжелый путь! Так высоко пришлось им взбираться, так высоко! Но трубочист помогал пастушке, поднимал ее, поддерживал и указывал, куда ей лучше ставить свои фарфоровые ножки. Так они добрались до самого верха трубы и уселись на ее краю, чтобы как следует отдохнуть, — ведь немудрено, что они устали после такой дороги.
Над ними расстилалось небо, усеянное звездами, а внизу виднелись крыши города. Трубочист и пастушка озирались по сторонам, глядя на этот огромный мир. Бедная пастушка раньше даже не представляла себе, что он такой; она положила головку на плечо трубочисту и так зарыдала, что позолота посыпалась с ее корсажа.
— Нет, это уж слишком! Я не в силах жить здесь. Мир слишком велик! — воскликнула она. — Ах, если бы снова очутиться на нашем подзеркальнике! Не успокоюсь, пока не вернусь обратно. Ведь пошла же я с тобой в широкий мир; а теперь и ты мог бы проводить меня домой, если хоть чуточку любишь!
Тогда трубочист принялся ее уговаривать и напомнил о старом китайце и о козлоногом обер-унтер-генерал-капитан-сержанте. Но пастушка плакала так горько, она так целовала своего милого трубочиста, что ему оставалось только уступить ей, хоть это и было неразумно.
С большим трудом спустившись по трубе, они снова принялись ползти по дымоходу вниз и, наконец, добрались до топки, где было очень темно; подойдя к закрытой печной дверце, они прислушались к тому, что происходит в комнате. Там было совсем тихо. Они выглянули из печки и… о ужас! — в самой середине комнаты, на полу, лежал старый китаец. Оказывается, он, когда погнался за беглецами, упал с подзеркальника и разбился на три части, — спина у него откололась целиком, а голова откатилась в угол. Но козлоногий обер-унтер-генерал-капитан-сержант стоял на прежнем месте и раздумывал о случившемся.
— Ох, какой ужас! — воскликнула маленькая пастушка. — Мой старенький дедушка разбился, и все из-за нас. Этого я не смогу пережить! — И она в отчаянии ломала свои крохотные ручки.
— Его еще можно починить, и починить превосходно! — заметил трубочист. — А ты не огорчайся так. Стоит лишь намазать ему спину клеем, а в горло вставить большую планку, и он будет совсем как новый; чего доброго, наговорит еще кучу неприятных слов.
— Ты так думаешь? — спросила пастушка, и оба они взобрались на подзеркальник, где стояли раньше.
— Вот видишь, какое большое путешествие мы совершили, — сказал трубочист. — А ведь могли бы и вовсе не трогаться с места!
— Только бы удалось починить дедушку! — вздохнула пастушка. — Дорого это будет стоить?