Вот лодочка подплыла под мостик, и стало так темно, что солдатику показалось, будто он снова попал в свою коробку.
«Куда ж это меня несёт? – думал он. – Всё это проделки тролля! Вот если бы в лодочке со мной сидела маленькая танцовщица, тогда пускай бы хоть и вдвое темнее было».
В эту минуту из-под мостика выскочила большая водяная крыса – она здесь жила.
– А паспорт у тебя есть? – крикнула крыса. – Предъяви паспорт.
Но оловянный солдатик молчал и ещё крепче прижимал к себе ружьё. Лодочка плыла всё дальше, а крыса плыла за ней. Ох, как она скрежетала зубами, крича встречным щепкам и соломинкам:
– Держите его! Держите! Он не уплатил дорожной пошлины, не предъявил паспорта!
Лодочку понесло ещё быстрее; скоро она должна была выплыть из-под мостика – оловянный солдатик уже видел свет впереди, – но тут раздался грохот до того страшный, что, услышав его, любой храбрец задрожал бы от страха. Подумать только: канавка кончалась, и вода падала с высоты в большой канал! Оловянному солдатику грозила такая же опасность, какой подверглись бы мы, если бы течение несло нас к большому водопаду.
Но вот лодка выплыла из-под мостика, и ничто уже не могло её остановить. Бедный солдатик держался всё так же стойко, даже глазом не моргнул. И вдруг лодка завертелась, потом накренилась, сразу наполнилась водой и стала тонуть. Оловянный солдатик уже стоял по шею в воде, а лодка всё больше размокала и погружалась всё глубже; теперь вода покрыла солдатика с головой. Он вспомнил о прелестной маленькой танцовщице, которую ему не суждено больше увидеть, и в ушах у него зазвучала песенка:
Бумага совсем размокла, прорвалась, и солдатик уже стал тонуть, но в этот миг его проглотила большая рыба.
Ах, как темно было у неё в глотке! Ещё темней, чем под мостиком, и в довершение всего так тесно! Но оловянный солдатик и тут держался стойко – он лежал, вытянувшись во всю длину, с ружьём на плече.
А рыба, проглотив его, стала неистово метаться, бросаясь из стороны в сторону, но вскоре затихла. Прошло некоторое время, и вдруг во тьме, окружавшей солдатика, молнией блеснуло что-то блестящее, потом стало совсем светло и кто-то громко воскликнул:
– Оловянный солдатик!
Вот что произошло: рыбу поймали и снесли на рынок, а там кто-то купил её и принёс на кухню, где кухарка разрезала рыбу острым ножом; увидев солдатика, она взяла его двумя пальцами за талию и отнесла в комнату. Вся семья собралась поглядеть на удивительного человечка, который совершил путешествие в рыбьем брюхе, но оловянный солдатик не возгордился.
Его поставили на стол, и вот – чего только не бывает на свете! – солдатик снова очутился в той же самой комнате, где жил раньше, и увидел тех же знакомых ему детей. Те же игрушки по-прежнему стояли на столе, и тот же чудесный замок с прелестной маленькой танцовщицей. Она всё так же прямо держалась на одной ножке, высоко подняв другую, – ведь она тоже была стойкая! Всё это так растрогало оловянного солдатика, что из глаз его чуть не покатились оловянные слёзы. Но солдату плакать не полагается, и он только посмотрел на танцовщицу, а она на него. Но ни он, ни она ни слова не вымолвили.
Вдруг один из малышей схватил солдатика и швырнул его прямо в печку – неизвестно зачем, должно быть, его подучил злой тролль, сидевший в табакерке.
Теперь солдатик стоял в топке, освещённый ярким пламенем, и было ему нестерпимо жарко; он чувствовал, что весь горит, но что сжигало его – пламя или любовь, этого он и сам не знал. Краски на нём полиняли, но было ли то от горя, или же они сошли ещё во время его путешествия, этого тоже никто не знал. Он не сводил глаз с маленькой танцовщицы, она тоже смотрела на него, и он чувствовал, что тает, однако всё ещё стоял прямо, с ружьём на плече. Но вдруг дверь в комнату распахнулась, сквозняк подхватил танцовщицу, и она, как мотылёк, впорхнула в печку, прямо к оловянному солдатику, вспыхнула ярким пламенем – и её не стало. Тут оловянный солдатик совсем расплавился. От него остался только крошечный кусочек олова. На следующий день, когда служанка выгребала золу, она нашла в топке оловянное сердечко. А от танцовщицы осталась только блёстка. Но она уже не сверкала – почернела как уголь.
В Китае, как ты знаешь, и сам император, и все его подданные – китайцы. Дело было давно, но потому-то и стоит о нём рассказать, пока оно не забудется совсем!
