Досточтимому патеру Грауроку нелегко пришлось, когда он в трехдневный срок, оставшийся до казни, надлежащим образом подготавливал преступника, силясь вырвать его грешную душу из рук дьявола, которому, по его мнению, она была прозакладана с детства. Ведь несчастный Бенедикс был невежественный селянин, привыкший иметь дело больше с иглой и ножницами, чем с четками. Он постоянно путал «Богородицу» с «Отче наш», а о «Символе веры» и вовсе ничего не знал. Усердный монах прилагал все усилия, чтобы научить его последнему, и потратил на это целых два дня. Но когда он заставлял беднягу повторять слова молитвы наизусть, то, если даже тому и удавалось что-либо запомнить, он часто возвращался мыслью к земному и в продолжение всего урока негромко вздыхал: «Ах, Клерхен!» Поэтому набожный монах нашел нужным, как того требует религия, стращать заблудшую овцу адом. Это ему настолько удалось, что перепуганный Бенедикс обливался холодным потом от ужаса, к священной радости своего наставника, и мысль о Клерхен совершенно вылетела у него из головы. Обещанные ему в аду муки неотступно стояли у него перед глазами, и он ничего не видел, кроме козлоногих, рогатых чертей, которые лопатами и крюками волочили проклятых грешников в чудовищную геенну огненную. Это мучительное состояние духовного сына позволило рьяному пастырю так глубоко проникнуть в его сердце, что он нашел теперь более благоразумным опустить завесу на заднем плане и скрыть за нею страшную картину ада. Но тем сильнее он разжигал перед ним огонь чистилища, что, впрочем, было слабым утешением для Бенедикса, который страшно боялся огня.
— Сын мой, велик твой грех, — говорил пастырь, — и потому не страшись пламени чистилища, ибо оно поможет тебе смыть его. Благодари бога, что жертвой твоего злодеяния стал не правоверный христианин, а не то, во искупление греха, тебя пришлось бы опустить в кипящую смолу по самое горло на тысячу лет. Но ты ограбил всего лишь презренного еврея, и душа твоя за сто лет успеет очиститься, как серебро, побывавшее в огне, я же буду молить господа не погружать твою бренную плоть в неугасимую лаву глубже, чем по пояс.
И хотя Бенедикс прекрасно сознавал свою невиновность, в нем жила такая непоколебимая вера в право своего духовника казнить и миловать, что он совсем не рассчитывал на пересмотр своего дела на том свете, настаивать же на пересмотре его в этом мире остерегался из страха перед пыткой. Поэтому все надежды он возложил на помощь духовного отца. Он умолял своего Радаманта[25] о милосердии и пытался как можно больше сократить предстоящие муки чистилища. Наконец строгий духовник согласился погрузить его в жидкое пламя только по колена, но на этом уперся и, несмотря на все мольбы, не уступил более ни дюйма.
Не успел неумолимый враг греха покинуть тюрьму, в последний раз пожелав безутешному преступнику спокойной ночи, как повстречал у выхода невидимого Рюбецаля, не решившего еще, каким способом ему выполнить свое намерение и выпустить преступника на свободу, да так, чтобы не испортить удовольствия гиршбергским блюстителям закона и дать им возможность, хоть и с опозданием, привести в исполнение свой приговор,
ибо магистрат снискал уважение горного духа своим неусыпным попечением о справедливости. Внезапно его осенила мысль, показавшаяся удачной. Вслед за монахом он проскользнул в монастырь и, похитив одно из его монашеских одеяний, накинул оное на себя. Так, в образе брата Граурока, он направился в тюрьму, дверь которой ему раболепно открыл надзиратель.
— Забота о спасении твоей души, — обратился он к узнику, — вновь привела меня сюда, хотя я только что покинул темницу. Сознайся, сын мой, что еще тяготит твое сердце или совесть, дабы я утешил тебя?
— Досточтимый отец, — ответил Бенедикс, — совесть моя спокойна, но чистилище страшит и пугает меня, и ужас тисками сжимает сердце.
Приятель Рюбецаль имел очень слабое и смутное представление о догматах церкви, и потому простительно, что он ответил вопросом на вопрос:
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ах, отче, — ответил Бенедикс, — брести по колено в огненной лаве — этого я не выдержу.
— Глупец, — возразил Рюбецаль, — так не бреди, если она для тебя слишком горяча.
Бенедикс смешался при этих словах и удивленно посмотрел пастырю в лицо. Тот заметил это и сообразил, что ответил невпопад. Тогда он переменил тему.
— Ладно, поговорим об этом после, — заметил он, — а теперь скажи, думаешь ли ты еще о Клерхен? Любишь ли ее, считаешь ли своей невестой? И если ты хочешь что сказать ей перед тем, как уйти в иной мир, то доверься мне.
Услышав имя Клерхен, Бенедикс удивился пуще прежнего. Мысли о ней, которые он так усердно пытался подавить в своем сердце, заговорили с новой силой, — особенно при упоминании о прощальном привете, — он громко зарыдал, не в силах произнести ни единого слова. Эта душераздирающая сцена возбудила такую жалость у сострадательного пастыря, что он решил тут же покончить с игрой.