Я закрыл глаза. Я не кричал больше. Я не ждал, что меня услышит тот, кто создал этот мир. А, может быть, именно его я и разбудил своей тоской, своими поисками, и он привел меня сюда и только что говорил со мной. Что ж… Может быть, этот мир — создание всемогущей, но больной и злой фантазии. И тщетно искать здесь красоту, и гармонию, и смысл. Но я ни за что и никогда не приму зло как что-то естественное, не стану приспосабливаться к нему, не перестану искать то светлое, что только можно найти в мире. И пусть никто не рад мне, и никому я не нужен здесь, пока жив, я не предам ни одной живой души, не прокляну и не уступлю злу.
И в эту минуту огромным ярким солнцем вспыхнула в моей душе радостная уверенность, что мир не может быть созданием темной воли, и присутствие зла в мире не означает, что мир — воплощение зла. И, может быть, человек и нужен для того, чтобы понять и признать это, отделить зло от добра, свет от тьмы. «Не может быть, чтобы они погибли. Этого не может быть», — думал я о женщине с ребенком на руках.
Под ледяными железными пальцами хрустели мои позвонки. Но боль как будто была чем-то отдельным от меня, совсем не важным. И ничто не могло замутить тот свет, что засиял вдруг для меня. И была в этом какая-то не осознаваемая мною закономерность и своевременность — в том, что этот свет вспыхнул в минуту полного и окончательного отчаяния, в минуту смертельной боли.
«Они не погибнут. Они не погибнут», — повторял и повторял я про себя.
Разом закончилось все. Никто не держал меня больше. И чудовищная боль исчезла. Мне в лицо подул легкий ветерок, принесший запах моря. Я открыл глаза: окна оказались распахнуты настежь, над спокойно и размеренно дышащим морем вставало солнце, и чистое небо словно улыбалось земле. А по песку тихонько шла стройная женщина, нежно убаюкивающая завернутого в шаль младенца.
Небо взмахнуло розовым крылом зари, зовя меня туда, ввысь. И я полетел.
Старый черт целыми днями пропадал в мире, где пакостил — по мелочам или по-крупному, как получится. Пакости его были разнообразны, и поиск новых и новых, все более утонченных вариаций грехов стало страстью старого черта. Ну, кому интересен сейчас человек, легко, даже охотно, отдающийся маленьким, жалким грехам чревоугодия или прелюбодейства, о которых он потом быстро и легко забывает, как будто их и не было? Э, нет! Грех тогда хорош, когда он иссушает душу, превращая ее в пустырь, а не становится приятненьким развлеченьицем в выходной день. Вот заставьте человека, да неглупого человека, душа которого стремится к истине, найти, например, в жалкой похоти смысл бытия, да самому перед собой оправдать и доказать, что именно это и есть высшая цель и высший смысл человеческого существования, да протащить самого себя через все мерзости опустошающей связи, когда в куске грязной штукатурки пытаются найти глубину и тонкость произведения искусства! Вот красивый пассаж, вот чем можно потешить свое самолюбие, рассказывая об этом весело и непристойно хохочущим собратьям, встречаясь с ними в аду, где они собирались время от времени, чтобы поделиться историями об обстряпанных делишках и отдохнуть немного от трудов своих.
Черт все знал о святости и святых, он все знал о добре и зле — такими, какими их понимают черти. И уж подавно знал такими, какими понимают их люди. И любил, насмехаясь, поговорить об этом он со своими собратьями. Часто, однако, всерьез спорили они до хрипоты, доказывая те или иные аспекты святости и греховности. Каждый придерживался своей, так сказать, концепции и теории. И было это одной из их главных потех.
Вот и шел однажды один из таких споров. Даже до драки дошло. И сказал старый черт: «Да что ж мы спорим и деремся? Мы ведь братья и понимаем друг друга». Другой черт, помоложе, с хитрой и почему-то испуганной усмешкой произнес: «Да-да, брат. Все мы из одного теста. А вот покажем мы тебе одну диковину». Расступились черти, и прошла и встала меж ними белая, тонкая человеческая фигура. И такая светлая тишина вдруг пошла от этой фигуры, что наполнился ад этим светом и тишиной, и щемящей тоскою, и мечтой об истине и совершенстве. И впервые за его почти вечную жизнь заломило, заболело вдруг у старого черта то место, где дóлжно находиться душе. И, сам не замечая того, потянулся он к светлой девичьей фигурке в страстном, умоляющем движении, и даже на колени было пал, да только вдруг опомнился, резко выпрямился и неотрывно, но уже угрюмо и сурово стал смотреть на светлое существо. И боль вроде бы начала стихать, но пришло к ней на смену что-то похожее на грусть, что тоже для черта было впервые. Хоть и захвачен всецело был черт неожиданным для него явлением, но все-таки успел заметить, что и все другие его собратья вдруг перестали быть теми циничными пронырами и смутьянами, какими были из века в век до сих пор. И не одна пара корявых рук тянулась к светлому существу, то ли в попытке прикоснуться благоговейно хоть к одежде его, то ли в желании разорвать и уничтожить иное, непонятное им.
