— Что с «вице-президентом» делать будем? — Петух, деловито обшаривая карманы Кота, а тот всё еще не подавал признаков жизни, вытащил какую-то записку. — Что это у нас? «Бона сьерре, камараде… О-ла-ла, о-ла-ла… Э-к-с-к-л-ю-з-и-в-н-ы-х клиентов…» Нет, не то, ерунда какая-то. А здесь… Ага, есть! — он выпрямился и помахал двумя зелеными банкнотами. — Так, стольник — это мой, а это твои сорок девять, Пес. Держи.
Он протянул Псу мятую купюру, — Пес, не глядя, сунул ее в задний карман.
— Что с этим, спрашиваешь? — Пес затянулся, задумчиво сощурился и усмехнулся. — А что с ним еще делать? У нас с «духами» кошачьей национальности разговор короткий! — он вновь длинно затянулся, пустил колечко дыма, и глаза его заволоклись мечтательной дымкой. — У, сколько мы их с Энгельгардычем в свое время покрошили, котяр позорных! — и он с силой сжал когти в кулак, взгляд блеснул неутоленной ненавистью. — Уж мы их душили-душили, душили-душили…
— Зачем душили-то? — не понял я.
Пес чуть пожал плечами.
— Аллергия, — и вздохнул. — Чувствительнейший был человек…
…Кота мы всё-таки пощадили: деньги всем вернули, наказан был он вполне достаточно, мы с Петухом ни на чем не настаивали. А Пес, докурив «беломорину», почти успокоился, — завязав же галстук, нацепив очки, и вовсе стал прежним ботаником-гуманистом и махнул на Кота лапой — пусть живет. И Кот, лежавший до этого трупом, вдруг сразу ожил и как ни в чем не бывало заболтал, забалагурил, посыпал шуточками. А в конце предложил держаться вместе, одной бригадой, — мол, вместе горы свернем, один Пес чего стоит! Петух поначалу воспротивился — с Псом, это да, хоть на край света в разведку, но с уголовником?! Никак он не мог простить тому «питуха гамбургского».
— Да какой я, на хрен, уголовник?! — возмутился Кот. — Разуй глаза, пернатый! — и он распахнулся. — Не видишь, это же пижама больничная, от робы не отличаешь? Там же полоски другие! С больнички я недавно утек, лежать надоело. Бешенством коровьим слегка приболел, а где подцепил, сам не пойму. Не от «телки» же своей, она у меня вроде стерильная. Детдомовский я, вообще, если биография интересует. Не сидел никогда, даже не привлекался, ну, может только по «хулиганке» мелкой. В пионерах даже побывать успел и в самодеятельности участвовал, вот!
— Что в самодеятельности, это заметно. А наколки? — не сдавался Петух.
— А что наколки? Наколки вон и у Пса есть.
— У меня армейские, — буркнул Пес. — По молодости да по дурости, у нас все в ДШБ себе кололи, теперь сам жалею.
— Ну так и мы по дурости с пацанами баловались, в индейцев играли, в Чингачгуков всяких, Зверобоев-Мордобоев. Так что, братишки? — и Кот радостно потер лапы. — Один за всех и все за одного, а? Чур, я тогда за д'Артаньяна!
…С того дня стало нас уже четверо. Петух, правда, поначалу всё косился на Кота, ожидая подвоха какого-нибудь. Но Кот, надо отдать ему должное, хоть и был плутом порядочным, но если уж, по его собственному выражению, «корешился с кем-то», то своих не подводил.
— Не-е, пацаны, «кинуть» можно «левого», — втолковывал он нам свою философию жизненную, — а чтоб своего, это крысой последней надо быть! Я, Пес, кстати, их тоже терпеть не могу, как увижу — сразу придушить тянет. Аллергия, наверно.
— Нет, аллергия это у Энгельгардыча была, — флегматично отвечал Пес, даже не отрываясь от книги, — а у вас это просто разборки бандитские.
Жить мы остались в подвале том же. Кот, оказывается, его у дворника местного снял, расплачиваться обещался уборкой двора по понедельникам, когда дворник отсыпался после «отдыха культурного», то бишь после пьянок воскресных. Но ни разу, естественно, сам не убирался. То пацанов каких-нибудь за пиво с куревом подрядит, откуда доставал, правда, не знаю. То котят своих незаконнорожденных со всей округи сгонит хотя бы мусор видимый собрать, а их у него было не одна даже дюжина. (Кот вздыхал часто, что алименты его вконец когда-нибудь разорят, хотя ни разу не видел я, чтоб он кому-нибудь что-то платил, — да и с каких доходов?)
Жить в подвале было неплохо — сыровато, конечно, мышей многовато, Пес постоянно дергался на них по привычке, но всё равно лучше, чем на улице, особенно когда дожди зарядили. Даже музыка была: Кот еще до нас где-то на рынке блошином магнитолу старенькую приобрел, на котенка своего обменял. («А что такого? Я же не в рабство его продал, в хорошие руки отдал, жизнь его обеспечил, может в люди еще выбьется, — оправдывался Кот. — Он, кстати, как встретит меня, иногда встречаю его на улице, сразу благодарить начинает слезно: я, говорит, вас, папаша, до гроба помнить буду! Хотя какие уж у нас гробы? Дай бог в коробку из-под обуви сунут, — и он вздыхал. — Красивенький такой был, дымчатый весь, чистый сиамец, весь в мать. Надо было, наверно, на телевизор менять черно-белый, предлагал там один…» И Кот сокрушенно качал головой.)
