— Так, так, — смешок у ротного был неприятный, он медленно поднял взгляд, и взгляд этот не предвещал ничего хорошего, — я вижу только шестьдесят семь. Где еще один?
Все молчали. Ротный подошел к Лапшину, — тот разглядывал носки своих сапог.
— Я не понял, товарищ сержант, — капитан кончиками пальцев приподнял ему подбородок, глаза ротного сузились. — Я спрашиваю, где еще один?
— Не знаю, товарищ капитан, — взгляд Лапшина забегал, — вроде все были.
— А кто должен знать? — прошипел ротный и, оглянувшись, коротко и резко пнул сержанта по голени. — Кто?!
Лапшин охнул и попытался отскочить, но капитан был проворней.
— Куда же вы, товарищ сержант? — он крепко держал Лапшина за ворот, голос стал ласковым. — Нехорошо от командира бегать, нехорошо!
Лапшин дергался и извивался, пытаясь уберечь ноги, — он знал дурную привычку командира, — но хватка у ротного была крепкой.
— Вы что же это, товарищ сержант? — распалялся ротный. — Я вас, значит, старшим поставил, роту доверил, а вы за людьми не следите, а? Или я не знаю, кого нет и где он?
И остроносый офицерский ботинок вновь и вновь врезался в солдатскую кирзу. Лица солдат окаменели, лишь на губах Андрея скользнула злорадная усмешка. Попрыгайте, товарищ сержант, попрыгайте!
— А теперь чтоб через две минуты в строю стояли все! — капитан оттолкнул сержанта и брезгливо отряхнул брюки. — Две минуты, Лапшин, слышишь? Бегом марш!
Скривившись от боли, сержант захромал к казарме. Ротный удивленно остановился.
— Я что-то не понял, сержант! У вас со слухом плохо? — и повысил голос. — Я сказал: бегом!
Лапшин захромал быстрей. Никифоров сзади матюгнулся.
Лапшин вернулся быстро, но не один. Прихрамывая и подталкивая в спину, он вел невысокого, но крепко сбитого парня в помятой форме, шатающегося, опухшего, при виде которого ротный осклабился, словно в предвкушении действа, — ай да хлопчик! Взгляда было достаточно, чтобы определить причину опухшести. Глаза Андрея сузились и застыли.
— Сливченко! Ты ли это, родной? — капитан изобразил на лице радость и шагнул навстречу, словно бы желая обнять. — Где же ты пропадал, ситцевый ты мой? — и наклонился к нему. — Ну-ка, братец, дыхни!
Сливченко только засопел и отвернулся.
— Ай-яй-яй-яй-яй! — ротный заглянул ему в лицо и ласково улыбнулся. — Головка болит, да? Головка? Ну ничего, ничего, — он, радостно улыбаясь, похлопал того по плечу. — Сейчас я тебя «лечить» буду! — и махнул Лапшину. — Веди на зарядку!
…После завтрака солдаты в ожидании развода разбрелись по казарме. Андрей стоял у окна, когда к нему подошел Сашка Коньков со второго взвода, вертлявый, никогда не унывающий парень с насмешливыми глазами. Они были земляками, к тому же одного призыва, а в армии это значит, как минимум, приятели.
— Сливу видел? — он прыснул. — «Слоник» бегает по кругу!
Но Андрей не разделил его веселья. Он со странной заторможенностью, то ли думая о чем-то, то ли просто находясь в некотором рассеянии, повернул голову.
— Он в караул идет сегодня, не знаешь?
— Да говорят, пойдет, — Сашка пожал плечами. — И так народу не хватает. На «кичу» всегда успеют.
Андрей чуть вздохнул.
— Это хорошо.
Но что хорошо, было непонятно, — глаза Андрея странно блестели, а на губах застыла такая же странная улыбка. В ушах его всё еще звенел пьяный надрывный голос Сливченко — «Чулок, ко мне!» — а затем боль, боль, боль! Вчера для него ночь опять была «веселой».
…Доставалось Андрею, вообще-то, до последнего времени не больше, чем другим молодым, скажем так в обычную меру, но всё перевернулось две недели тому назад. В тот день Андрей получил письмо. Взглянув на конверт, он радостно затрепетал — наконец-то! — он узнал аккуратный, убористый почерк. Разорвав конверт, он лихорадочно развернул листок и, не прочитав его, но найдя внизу подпись «Аня», прижал письмо к груди с глупой, но счастливой улыбкой на лице. Всё-таки она! Разве можно объяснить, что творится в душе солдата, получившего первую весточку от своей девушки? Андрей, всё еще блаженно улыбаясь, развернул листок, — он еще не знал, что там. «Здравствуй, Андрей! Извини, что так долго не писала, просто не могла никак решиться. Дело в том, ты только не расстраивайся и не переживай, но нам лучше расстаться. Я встретила другого…»
За окном наступал вечер, на плацу перекликались, солдаты готовились к отбою, лишь Андрей всё сидел на прежнем месте — неподвижный, бледный, — а рядом, на полу, лежал листок, исписанный чьим-то аккуратным почерком. В ту ночь он впервые плакал в подушку, а когда встал на следующее утро, понял: в нем что-то сгорело, и осталась лишь непонятная злоба — неопределимая, глухая, вселенская злость на весь мир.
И в тот же день он нарвался на Сливченко, прозванного за жестокое, можно сказать патологически жестокое, отношение к молодым — «духобором». Дело было вечером, уже после поверки, когда солдаты, столпившись в туалетной комнате, готовились к отбою: стирали майки, мыли ноги, в общем приводили себя в порядок. Андрей стоял в сторонке, ожидая очереди, когда его окликнул Сливченко:
— Эй, Чулок, в кубрик смотайся, бритву мою принеси!
