Наконец солнце совсем скрылось за горизонтом. Старый Вечер оглянулся вокруг, взял посох и дорожный плащ, ещё раз вздохнул и встал. Лучики-шалуны испугались, – а вдруг дедушка, и правда, начнет их ловить, – и быстро попрятались в доме солнца. Вечер мирно посмотрел им вслед, покачал головой и пошёл по земле. Вечер шёл по долинам, – и долины темнели; опирался посохом на холмы, – и они становились голубыми. Длинные полы его фиолетового плаща развевались и стелились по горам, отчего горы тоже делались фиолетовыми.
А там прилетели первые бойкие звёздочки и сели Вечеру на плечи, потому что любили сидеть у него на плечах, болтать ножками и распевать весёлые песенки. Старый Вечер никогда их не прогонял, он только молча оглядывал мир, тихо улыбался в бороду, приглаживал длинные усы и продолжал свой путь по земле.
День ушёл за горизонт. На мягкой небесной постели проснулась Ночь, села, потянулась, но глаз не открыла. Так с закрытыми глазами нагнулась Ночь до земли, из чистого озера воды зачерпнула, умылась и тогда уж совсем проснулась. Отбросила она пушистую облаковую перину прочь и спустилась с неба на землю. Заглянула Ночь в озеро, поправила волосы, на секунду остановилась, задумалась…, а потом легонько и быстро плеснула волной в Ленивый Берег, который засмотрелся на красавицу Ночь. Засмеялась Ночь и пошла-потекла по долинам и горам, по лугам и холмам, по лесам и рекам. На всё смотрела она с любовью, никого и ничего не оставляла без своего внимания. Где бы ни проходила заботливая Ночь, всему дарила она мир, тишину и спокойствие: и луговой траве, и птицам, и дремучим лесам… Долинам и оврагам она посылала глубокий сон, на ручейки и реки навевала сладкую дремоту, вековым дубам посылала тёплые сны о лете. Всем давала Ночь тихий приятный отдых.
Наконец она дошла до осенней рощи с жёлтыми, красными, коричневыми и всё ещё зелёными листочками, улыбнулась, нежно погладила рукой верхушки деревьев и накрыла всю рощу своей ночной шалью. Деревья благодарно прошептали-прошелестели: «Спасибо!»
Восхищённая красотой осенней рощи, Ночь присела отдохнуть неподалёку, взглянула на тёмно-синее небо, и оно показалось ей однообразным и пустым. Тогда захотела Ночь украсить его как-нибудь, подняла с земли опавшие прутики, сплела из них корзину, собрала в неё берёзовые, дубовые, кленовые и буковые листья всех цветов, решительным шагом поднялась на небо, окинула взглядом небосвод и стала развешивать разноцветные листья то тут, то там. Когда же всё небо было украшено листочками-звёздами, а на дне корзины ещё оставались листья, Ночь решила разбросать их по небу в беспорядке. Завершив работу, она так устала, что глаза её начали сами собой закрываться.
Вздохнув, Ночь взяла опустевшую корзину, не спеша побрела обратно, – через горы и луга, холмы и поля, мимо осенней рощи. Так она дошла до знакомого места, в озеро даже не заглянула, только заметила, что Ленивый Берег спит, поднялась к себе наверх, забралась в мягкую небесную постель, накрылась облаковой периной и тут же уснула.
Шёл по земле Дождь. Шёл по полянам, лесам, озёрам, над речками и лугами. Шёл то медленно, то быстро, а то и бежал, вспоминая своё детство, когда он был маленьким весенним светлым и резвым дождичком.
Так пробежал Дождь по медовому лугу, оставил позади себя свежую траву в капельках дождя, умытые цветы и яркую радугу. Добежал до леса и замедлил свой шаг, даже вздохнул с улыбкой, припоминая, как он молодым летним Дождём разъезжал по небу на колеснице. Кони-ветры бежали резво, – молнии так и сыпались из-под копыт, а колёса колесницы так и гремели на всё небо. Тогда Дождь проливался на землю грозами и ливнями, вдруг и весь сразу. После нигде не оставалось сухого места, даже самые густые непроходимые леса стояли вымокшие насквозь… «Эх!» – сказал Дождь, улыбнулся ещё раз своим воспоминаниям, покачал головой, остановился на краю леса, достал из-за пояса трубку и закурил, – лес тут же окутался дымом тумана.
Дождь тихо и медленно побрёл дальше, не разбирая особо дороги, которая поднималась всё выше и выше. Вот уже дубовые и буковые рощи остались где-то внизу, тёмные еловые леса остались позади, закончились медовые высокотравные луга, а Дождь всё шёл и шёл, иногда останавливался, чтобы закурить трубку, потом опять продолжал свой путь, вспоминал, про себя улыбался в усы и приговаривал: «Эх!» и «Ах!».