Солнце покатилось к лесу, и все вокруг залил его мягкий, медовый свет. Весело шумит молодой листвой березовый подлесок, ловя последние, теплые, как живой огонь, лучи, а в ветвях звонко перекликаются птицы.
В прозрачных майских сумерках затерялось меж лесов и полей тихое, небольшое селение. Отстроено оно было по обоим берегам реки Мельничихи, которая лениво катит свои воды на юг и теряется среди полей и лесистых холмов.
Селение дремлет. Изредка хлопнут ставни или скрипнет старая калитка. Спускаются сумерки, вечереет…
На крыльце большого дома у дороги сидит мальчишка лет десяти. Глаза его, темно-синие от вечернего света, не мигая, глядят на дорогу. Он ждет…
…— Дё-оо-омка! — из сеней раздался зычный крик, и на крыльце рядом с мальчиком появилась круглая, румяная бабка Агафья, — Дёмка! Вот ты где, бесенёнок! А я уж его ищу, зову-зову! Вот люди скажут, полоумная-то!
И она расхохоталась низким, зычным смехом — ну вовсе по-молодецки! Её смех всегда веселил Дёму, но сейчас почему-то только обидел…
— Ты чего сычом сидишь? — бабка Агафья встряхнула выбеленные мукою руки прямо перед носом внука, — сейчас чиха будем звать!
Но и эта ее всегдашняя проделка Дёмку сейчас не развеселила. Бабка Агафья вздохнула и тяжело опустилась рядышком с внуком на нагретые солнцем ступени.
— Ждешь их? — ласково спросила она.
— Жду! — буркнул Дёмка и отвернулся, — три дня как уехала… Пора б уж воротиться…
— Ой, Дёмушка, соколик! — бабка Агафья опять рассмеялась, — кто же со свадьбы так скоро ворочается-то? Да и ты б не ждал — времечко бы быстрехонько пролетело-то!
Они помолчали. Солнце совсем закатилось за лесистый пригорок, и небо стало бледно-желтого, как болотные кувшинки, цвета.
— Бабка Агафья… — тихо позвал Дёмка.
— Чего тебе, соколик? — отозвалась та.
— А Агрепинка вернется? — затаив дыхание, спросил Демка.
— Нет, дитятко, — вздохнула Агафья, — Агрепку нашу замуж выдали… Она теперечи мужнина краса, не наша…
Демка с силой прикусил губу и часто-часто заморгал глазенками, чтобы слезы не выползли из своего логова.
— Да ты не убивайся так по девке-то нашей, — продолжала Агафья, поглядывая на внука, — дом-то у ней неплохой… Хороший дом. И парня-то сама выбирала — вишь, не понукал, не гнал замуж-то никто… Сама, дескать, хочу… Ну так что ж, не на привязи ж держать, что твою собаку…
— Она мне обещала… — прошептал Демка. В голос говорить не получалось — душили слезы.
— Что обещала-то, касатик? — бабка Агафья украдкой утерла краем передника покрасневшие глаза.
— Обещала… В лес на Троицин день, — зашептал Демка, — на гулянья с собой взять…
— Ну сестрице-то твоей теперь не до того… — Агафья улыбнулась, — дом, хозяйство… Не девка уж поди… Ну ничего, ничего — скоро свидетесь.
Демка больше не мог сдерживаться:
— Не хочу! Не хочу видеться! Пошла она к Лешему! — со слезами в голосе крикнул он и кинулся прочь с крыльца.
Слезы, душившие его, теперь вырвались на волю и градом катились по щекам. где-то позади слышались крики Агафьи «Постой… Эх, бесененок окаянный! Постой, Дёмка!.. Дёмушка-а!..» Вскоре, однако, и их звук стих. А он все бежал, не разбирая дороги…
Сестру его, Агрепину, выдали замуж. Она, когда со всеми домочадцами прощалась, подошла к Демке, обвила его худенькие плечики руками и зашептала: «Миленький, родненький Дёмушка… Береги мамушку с тятей, бабку Агафью тож, один за них остаешься… Эх, соколик! Свидимся еще, свидимся… Будь хорошим, добрым будь… Добрых людей свет любит…» Да тут за ней и кумушки прибежали: к жениху, мол, пора! Мамка с тятей — принаряженные — тоже Демку обняли да вслед за Агрепинкой-невестой и покатили… Бросили!
И теперь Демка бежал от них. В ушах его все еще звучали слова сестры: «Добрым будь… Хорошим…» Он внезапно остановился и, еле отдышавшись, громко закричал:
— Не буду! Ни добрым, ни хорошим!!! Зачем бросили?! Да пусть меня теперечи хоть леший утащит, хоть водяной!..
Голос сорвался, Дёмка упал на траву и затих…
Долго ли он так лежал, коротко ли, только как очнулся, так совсем свечерело. Вокруг темно, хоть глаз выколи. Страшно стало Демке, боязно стало. Привстал, дрожа, огляделся. Глаза чуть-чуть пообвыкли, и он увидел, что лежит на берегу речки Мельничихи, а вдали еле виднеются мерцающие, уютные огоньки их селения.
Демка поднялся с земли и опрометью бросился домой…
Ох, шишки-веточки! И на кой послушались мы этого Овинника Банного, будь он неладен! — разносилось по двору. В темноте к избе ползли две тени.
— Тише ты, чучело огородное! Расскрипелся! — раздался другой голос, — ну послушали, что ж теперь… Давай уж исполним то, ради чего явились!
— Твоя правда, борода зеленая! — ответил первый голос.
И две тени скрылись в сенях. Вскоре они, правда, показались снова, но теперь тень побольше тащила на себе какой-то мешок…
— Осторожней, осторожней… Эх! — приговаривала тень поменьше, семеня за мешком.
— А ты не учи! Лучше калитку отвори… — проговорила тень побольше, её голос напоминал бульканье.
